Часть вторая. — Планирование в СССР в период 1918-1920 гг.

Планирование в СССР в период 1918‑1920 гг.

Когда коммунисты подготовляли октябрьский переворот, они мотивировали свое стремление взять власть в свои руки и установить диктатуру пролетариата необходимостью уничтожить анархию народного хозяйства, царящую при капиталистическом строе, и заменить ее плановою системою хозяйства.

Установления плановой системы хозяйства требовали Маркс и Энгельс, Ленин, их партийная программа.

Маркс и Энгельс в «Коммунистическом манифесте» требовали насильственной экспроприации средств производства у буржуазии и введения трудовой повинности; получив в свое распоряжение и капитал нации, и ее рабочую силу, государство должно было организовать национальное производство. Еще яснее идея планирования была формулирована Энгельсом в его первоначальном проекте «Коммунистического манифеста»: «Необходимо... создать совершенно новую организацию общества, в которой промышленным производством будут руководить не конкурирующие между собою фабриканты, а все общество, по определенному плану и соответственно потребностям всех граждан... Тем, что общество отнимет у частных капиталистов пользование всеми средствами производства и транспорта, а также обмен и распределение продуктов, тем, что оно будет распоряжаться всем этим сообразно плану, приноровленному к размерам этих средств и потребностям всего общества, — будут прежде всего устранены последствия, связанные ныне с существованием крупной промышленности. Кризисы прекратятся».[1]

Ленин до октябрьской революции только один раз высказал определенно свое мнение о планировании в брошюре “Государство и Революция. Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции” (1917 г.). Мы находим в ней следующие соображения: «Один остроумный немецкий социал-демократ 70‑х годов прошлого века назвал почту образцом социалистического хозяйства. Это очень верно. Теперь почта есть хозяйство, организованное по типу государственно-капиталистической монополии. Империализм постепенно превращает все тресты в организации подобного типа. Над “простыми” трудящимися, которые завалены работой и голодают, здесь стоит та же буржуазная бюрократия. Но механизм общественного хозяйства здесь уже готов. Свергнуть капиталистов, разбить железной рукой вооруженных рабочих сопротивление этих эксплуататоров, сломать бюрократическую машину современного государства — и перед нами освобожденный от “паразита” высоко технически оборудованный механизм, который вполне могут пустить в ход сами объединенные рабочие, нанимая техников, надсмотрщиков, бухгалтеров... Все народное хозяйство, организованное как почта, с тем чтобы техники, надсмотрщики, бухгалтеры, как и все должностные лица, получали жалованье не выше заработной платы рабочему, под контролем и руководством вооруженного пролетариата, — вот наша ближайшая цель. Вот какое государство, вот на какой экономической основе нам необходимо».[2]

В этих словах Ленина была одна странность, на которую в свое время никто не обратил внимания. В 1917 г. в России в государственном масштабе были организованы только почта с телеграфом и железные дороги; стремление промышленников объединяться в синдикаты оформилось только после 1905 г., было, следовательно, очень молодым и дало серьезные результаты, как мы покажем ниже, только в тяжелой промышленности, которая работала главным образом на иностранные капиталы и находилась под контролем иностранных предпринимателей и банков. При такой неразвитости высших форм капиталистического хозяйства, могла ли пролетарская революция в России привести к организации социалистического планового хозяйства?

Теперь, в 1933 г., мы знаем ответ истории на этот никем не поставленный в 1917 году вопрос.

В экономической части новой программы, принятой коммунистической партией в 1919 г., принцип планирования формулирован в следующих постановлениях. Партия стремится достигнуть максимального объединения всей хозяйственной деятельности страны по одному общегосударственному плану, наибольшей слаженности всего производственного аппарата, рационального и экономного использования всех материальных ресурсов страны. В области распределения следует продолжать замену торговли планомерным, организованным в общегосударственном масштабе распределением продуктов. Вся имеющаяся в государстве рабочая сила должна быть правильно распределена как между различными территориальными областями, так и между различными отраслями народного хозяйства. Поголовная мобилизация всего трудоспособного населения для выполнения общественных работ должна быть применяема несравненно шире и систематичнее, чем это делалось до сих пор.

В «Азбуке коммунизма», — комментарии к программе партии, составленном Н. Бухариным и Е. Преображенским, — мы находим следующие общие соображения по вопросу о планировании. После перехода власти в руки коммунистов в 1917 году «не было и речи о том, чтобы имелся общий хозяйственный план. Старая капиталистическая организация расползалась; новая социалистическая еще не налаживалась. А между тем, одной из основных задач Советской власти являлась и является задача объединения всей хозяйственной деятельности по одному общегосударственному плану». При коммунистическом строе общества, к установлению которого стремится коммунистическая партия, «все производство является организованным производством. В нем ни одно предприятие не борется и не конкурирует с другим, ибо все фабрики, заводы, рудники и прочие учреждения составляют здесь нечто в роде отделений одной всенародной великой мастерской, которая охватывает все народное хозяйство. Само собою разумеется, что такая громадная организация предполагает общий план производства. Если все фабрики, заводы, все сельское хозяйство есть одна громадная артель, понятно, что здесь должно быть все рассчитано: как распределить рабочие руки между разными отраслями промышленности, какие продукты и сколько их нужно произвести, как и куда направить технические силы и так далее, — все это нужно заранее, хотя бы приблизительно, рассчитать и сообразно с этим действовать. В этом как раз и выражается организованность коммунистического производства. Без общего плана и общего руководства, без точного учета и подсчета никакой организации нет. В коммунистическом строе такой план есть».[3]

Очевидно на этих абстрактных соображениях никакой конкретной системы планирования, принимающей во внимание все конкретные условия бытия того национального хозяйства, о преобразовании которого идет речь, построить было нельзя. Ими можно было лишь аргументировать в пользу уничтожения свободного рынка и рыночной конкуренции, как это сделал Ленин на VII съезде партии в марте 1918 г., когда он начал кампанию за внесение классовой борьбы в деревню и установление хлебной повинности. Единственным конкретным требованием во всех приведенных выше рассуждениях является требование трудовой повинности и лишения трудящихся права свободного выбора занятия и места работы.

Мотивы введения советской властью трудовой повинности были особенно четко формулированы Троцким. Для него трудовая повинность была материальною основою коммунистического строя хозяйства. В своем докладе на третьем всероссийском съезде профессиональных союзов (6‑13 апреля 1920 г.) Троцкий привел следующие соображения в пользу введения трудовой повинности:

«Мы знаем труд рабский, мы знаем труд крепостной, мы знаем принудительный, регламентированный труд цехов в средние века. Мы знаем труд вольнонаемный, который буржуазия называет свободным. Мы же противопоставляем этому труд общественно-нормированный на основе хозяйственного плана, обязательного для всего народа, т. е. принудительного для каждого работника страны. Без этого нельзя и думать о переходе к социализму. Труд принудительный означает такой труд, когда каждый работник занимает определенное место, указанное ему областными, губернскими или уездными хозяйственными органами. Труд регламентированный — применяемый не стихийным путем купли и продажи, а на основе хозяйственного плана, который обнимает всю страну, охватывая и весь рабочий класс. Это и есть понятие трудовой повинности, которое всегда входило в программу социалистов. Каждый работник нового общественного строя и в эпоху перехода к нему должен быть солдатом армии труда, выполняющим наряды той власти, которую он поставил. Говорят, что принудительный труд непроизводителен. Если это верно, то все социалистическое хозяйство обречено на слом, ибо других путей к социализму, кроме властного распределения хозяйственным центром всей рабочей силы страны, размещения этой силы соответственно потребностям общегосударственного хозяйственного плана, быть не может. А раз мы это признали, мы тем самым признаем, — не по форме, а в основе, — право рабочего государства отправлять каждого рабочего и работницу на то место, где они нужны для исполнения хозяйственных задач. Тем самым мы признаем также право государства, рабочего государства, карать рабочего и работницу, которые отказываются исполнять наряд государства, которые не подчиняют свою волю и волю рабочего класса его хозяйственным задачам. Вот где основа милитаризации труда, и если мы оглянемся назад и на другие страны Европы, то увидим, что ни одна общественная организация, ни одна государственная организация не считала себя в праве приказывать своему члену: ты идешь и поступаешь на такой-то завод и работаешь там до тех пор, пока это будет нужно. Ни одна организация кроме армии... Милитаризация труда не есть выдумка отдельных политиков или выдумка нашего военного ведомства. Милитаризация труда в том основном смысле, какой я указал, является неизбежным основным методом организации рабочих сил, их принудительной группировкой в соответствии с потребностями строящегося социализма в переходную эпоху от царства капитала к коммунистическому государству. Если эта принудительно-организованная и распределенная рабочая сила непроизводительна, то ставьте на социализме крест. Все развитие общества может быть рассматриваемо как организация труда во все новых и новых формах с целью повышения производительности труда. И если наша новая форма организации труда приведет к понижению производительности, то тем самым мы фатально идем к гибели, к падению, как бы мы ни изворачивались, как бы ни напрягались в строительстве организации рабочего класса».[4]

Некоторые дополнительные соображения были формулированы Троцким в тезисах «О мобилизации индустриального пролетариата, трудовой повинности, милитаризации хозяйства и применении воинских частей для хозяйственных нужд», изданных отдельной брошюрой в начале 1920 г. В ней мы находим следующие заслуживающие внимания соображения. «Переход к планомерно организованному общественному труду немыслим без мер принуждения как в отношении к паразитическим элементам, так и в отношении к отсталым элементам крестьянства и самого рабочего класса. Орудием государственного принуждения является его военная сила. Следовательно, элемент милитаризации труда в тех или других пределах, в той или другой форме, неизбежно присущ переходному хозяйству, основанному на всеобщей трудовой повинности». «Формальная милитаризация отдельных предприятий (или отдельных отраслей промышленности)... имеет своей первой целью временное закрепление рабочих за предприятием, а также установление на нем более строгого режима с предоставлением соответственным органам широких дисциплинарных прав». «Идейная борьба с мещански-интеллигентскими и тред-юнионистскими предрассудками, которые в милитаризации труда усматривают аракчеевщину[5] и пр. Выяснение неизбежности и прогрессивности военного принуждения в деле поднятия хозяйства на основе всеобщей трудовой повинности».[6] По-видимому, Ленин был в этом вопросе совершенно солидарен с Троцким. В проекте декрета о социализации народного хозяйства, внесенном им в Высший Совет народного хозяйства в середине декабря 1917 г.,[7] мы находим о трудовой повинности следующие постановления: все граждане обоего пола с 16 до 55 лет обязаны выполнять те работы, которые будут назначаться местным Советом рабочих, солдатских и крестьянских депутатов или другим органом Советской власти; в целях контроля над исполнением трудовой повинности лицами богатых классов для них должны быть введены особые трудовые книжки.

Трудовая повинность была введена в начале 1918 г. В январе этого года, на 3-м всероссийском съезде советов, была принята «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа», в которой сказано: «в целях уничтожения паразитических слоев общества и организации хозяйства вводится всеобщая трудовая повинность». В «Общих положениях конституции Российской Федеративной Советской Республики», принятых на съезде советов в мае 1918 г., труд был признан обязанностью всех граждан. Аналогичное постановление включено в Кодекс законов о труде 1918 года.

В январе 1920 г. была введена военно-трудовая повинность и были проведены трудовые мобилизации всех рабочих и специалистов железно-дорожного транспорта, водного транспорта, горнорабочих-забойщиков, металлистов, текстильщиков и т. д., вплоть до медиков и юристов. Под угрозой отнятия пайка, все эти меры были проведены без всякого сопротивления.

Все прочие мероприятия экономической и социальной политики 1918‑1920 гг., за исключением трудовой повинности, не были предуказаны в «Коммунистическом манифесте» и программе партии.

Они представляют собою конкретизацию коммунистических принципов под влиянием опыта военно-хозяйственных мероприятий Германии в 1914‑1918 гг. Русская коммунистическая партия верила в возможность, путем дальнейшего их развития, достигнуть плановой организации народного хозяйства на коммунистических началах. Как только был подписан Брестский мир с Германией, советская власть обратила все свое внимание на внутренние дела. Последовавшие затем гражданская война и война с Польшей не имели прямого влияния на социально-экономический характер хозяйственных мероприятий власти.

Заслуживает внимания характеристика этого периода хозяйственной политики Советской власти, данная Л. Крицманом в книге, посвященной этому времени и носящей выразительное название — «Героический период великой русской революции». По мнению Крицмана, этот период представляет собою «первый грандиозный опыт пролетарско-натурального хозяйства, опыт первых шагов перехода к социализму. Он в основе своей отнюдь не является заблуждением лиц или класса; это, — хотя и не в чистом виде, а с известными извращениями, — предвосхищение будущего, прорыв этого будущего в настоящее (теперь уже прошлое)». Он возник «в результате углубления и сгущения пролетарской революции, в результате насильственного подавления всех капиталистических и рыночных отношений, сделавшего возможным свободное выявление внутренних тенденций пролетарской революции».[8] В этой характеристике много верного. Политика 1918/20 гг. несомненно представляла собою попытку реализации определенного социально-экономического замысла, плана, стремившегося построить хозяйственную жизнь страны на новых началах.

С военным хозяйством Германии русские коммунисты знакомились главным образом по статьям Ю. Ларина, печатавшимся в «Вестнике Европы», во главе которого в то время стоял М. М. Ковалевский.[9] Ларин считал, что военное хозяйство Германии представляет собою «новую фазу организации капиталистического производства», мы имеем в нем дело с народно-хозяйственным новообразованием, «только ускоренным войною, но никоим образом ею не созданным. Для каждой принятой теперь меры можно найти корни и предпосылки в предшествовавшем ходе вещей... Война только ускорила его (германского хозяйства) преобразование в ту сторону, в какую оно и без того было уже направлено». Поэтому, «опыт Германии имеет значение для суждения о будущем ходе вещей вообще... Наблюдаемое сейчас в Германии — прообраз предназначенных для всех путей, и в этом особый интерес этих наблюдений. Поскольку война особо ускорила новую фазу развития капитализма, прекращение войны, может быть, ослабит ее проявления. Но дальнейшее развитие, поскольку капитализм вообще будет существовать, должно вести к тем же тенденциям».[10]

Мы знаем теперь, что этот прогноз Ларина был неверным. Капитализм продолжает существовать, но мы не видим в нем развития ни трудовой повинности, ни принудительных синдикатов в промышленности, ни государственного регулирования сельского хозяйства, ни замены торговли государственным распределением продуктов по твердым ценам. Но в годы войны и революции многие верили этим прогнозам и практическим выводам, из них следовавшим. В предисловии к своей книге Ларин сообщает, что военно-хозяйственные мероприятия Германии «во многом служили нам образцом при первоначальном построении советского строя в 1917‑1919 годах... Вообще предварительный учет немецкого опыта, как высшей ступени организованности, до какой вообще доработался наш враждебный предшественник — капитализм, имел место не раз. Особенно это относится к организации «главков и центров», т. е. к методам организации нами национализируемой промышленности и к нашим мерам в области «изъятия излишков», продразверстки, «коллективного товарооборота», классового нормирования пайков, вообще продовольственной политики советской власти в первые ее годы. Будущий историк советской революции, изучая формы и методы ее строительства, не сможет пройти мимо использования ею при этом «организационного наследства» наиболее развитого в то время капитализма Европы — германского».[11]

Ларин рассказывает, что в день октябрьского переворота, 25 октября 1917 г., Ленин сказал ему: «Вы занимались вопросами организации германского хозяйства, синдикатами, трестами, банками, — займитесь этим и у нас».[12] И Ларин «занялся» ими с таким рвением, что он после отметил в предисловии к одной из своих брошюр, что его автобиография сливается с социально-экономической историей Советской России за первые 2½ года ее существования, — так как он постоянно «придумывал» шаги этой истории: сегодня — главки, а завтра — советские хозяйства, сегодня — аннулирование займов, а завтра — прозодежду, и т. д.[13]

Но один и тот же правовой институт в двух странах, стоящих на различном уровне хозяйственного, политического и культурного развития, имеет два совершенно различных народно-хозяйственных содержания и значения. Если мы учтем те глубокие различия, которые существовали между Германией 1914‑1918 гг. и Советской Россией конца 1917 — начала 1921 гг., то мы не должны будем удивляться тому, что приемы государственного регулирования, которые были нужны в Германии, хотя они и действовали разрушительно на производительные силы ее народного хозяйства, в Советской России привели к упадку и разложению народного хозяйства. Тут имело значение и слабое развитие капиталистических форм хозяйства в России, и национализация промышленности и торговли, и черный передел земель сельскохозяйственного назначения после октябрьского переворота, и отсутствие правильно работающих органов административного управления, и введение трудовой повинности и социального пайка, и многое другое.

Насколько слабо было развитие высших форм капиталистического хозяйства в до-революционной России, мы можем видеть из данных о числе существовавших в ней синдикатов и трестов.[14] Главным полем развития синдикатов и трестов были железоделательная, нефтяная и угольная промышленности. Первым возникшим в России синдикатом был «Синдикат гвоздильных и проволочных фабрикантов», учрежденный в 1886 г. в Петербурге, затем вскоре распавшийся и возникший вновь под именем «Гвоздь». Синдикат этот долго оставался одиноким. Затем, в 1902‑1903 г. возникли первое акционерное общество для продажи изделий русских металлургических заводов «Продамет», синдикат машиностроительных заводов в Харькове, синдикат трубопрокатных заводов и еще несколько меньшего размера синдикатов. После 1905 г. синдикаты охватили почти без остатка всю железоделательную промышленность. В области нефтяной промышленности первым был «Экспортный синдикат бакинских керосинозаводчиков», учрежденный в первой половине 1890‑х гг. К началу мировой войны вся добыча нефти в России находилась под контролем четырех синдикатов: русско-американской General Oil Company, английской компании Shell, голландской «Королевской генеральной Компании» и товарищества Нобель. В каменноугольной промышленности первые синдикаты возникли в 1902/3 г., — «Акционерное общество Донецкого минерального топлива», синдикат уральских углепромышленников и соглашение углепромышленников Домбровского района. Затем в 1906 г. в Донецком бассейне был организован синдикат «Продуголь»; почти одновременно были учреждены синдикаты в обоих сибирских районах добычи каменного угля, Черемховском и Забайкальском.

В других отраслях тяжелой промышленности в 1907 году также был организован ряд синдикатов: «Продоруд», «Медь» и платиновый синдикат.

Таким образом, к началу мировой войны вся тяжелая промышленность России, работавшая на иностранном капитале, была синдицирована.

Зато в легкой промышленности, в которой преобладали русские предприниматели и русские капиталы, число синдикатов было незначительным и они не занимали господствующего положения. В текстильной промышленности синдицирование началось в 1901/3 гг.; но хлопчатобумажные фабрики Лодзи и Московского района вошли в синдикаты только в 1907 и 1908 г.; в льняной промышленности объединение состоялось уже в 1901‑1903 г.; о синдикатах в шерстяной промышленности Цыперович не упоминает. В области стекольной промышленности Цыперович называет только «Общество для продажи изделий русских зеркальных заводов», учрежденное в 1903 г., и бутылочный синдикат, учрежденный в 1907 г. В спичечной промышленности уже в 1904 г. существовали местные объединения; в 1908 г. возникло «Русское общество спичечной торговли», распавшееся в 1911 г.; в 1913 г. было учреждено новое объединение спичечных фабрик. Электротехническая и электрическая промышленность, находившиеся фактически в руках иностранцев и работавшие на иностранные капиталы, были синдицированы в той же мере, как и тяжелая промышленность. Цыперович упоминает также о существовании синдикатов в бумажной промышленности, мебельной, резиновой и пробочной. В пищевой промышленности синдикаты существовали в сахарной промышленности (с 1887 г.), мукомольном деле, крахмальной, консервной, табачной и соляной промышленностях. Существовали синдикаты также в строительном деле, в асфальтовой, цементной, кирпичной, алебастровой и известковой промышленностях; но так как они работали, главным образом, на местные рынки, то и объединения в них преобладали местного характера.

При таком уровне организации русской крупной промышленности, регулирующие и планирующие военно-хозяйственные мероприятия могли быть легко применены только в железной, нефтяной и угольной промышленностях. Из созданных 17. 8. 1915 г. четырех особых совещаний, по обороне, топливу, перевозкам и продовольственному делу, два первых имели дело с тяжелой промышленностью. С синдикатами в области пищевой промышленности имело дело особое совещание по продовольственному делу, имевшее в своем сост�