Глава XIX. Рецепты спасения

 

В тридесятом государстве. — Печальные новости. — Увольнение генерала Хорвата. — Еще новость. — Свидание с адмиралом. — Делегация. — Приезд американского посла. — План союзной помощи. — Результаты. — Все те же. — Письмо с фронта. — Подъем настроения. — На Омск. — Настроения омской общественности. — Обновление кабинета. — Свидание с Белоруссовым. — Две программы

Еще только светало, когда мы с П. В. Вологодским подъехали к парому для переправы через Иртыш. На берегу было много крестьян, приехавших на базар. Они с любопытством прислушивались к визгу пуль, сопровождавшему учебную стрельбу тут же на берегу Иртыша.

Прошел большой пароход под флагом Красного Креста. Видно, вез раненых или больных из Тюмени.

Чувствовалось приближение войны, но жизнь шла обычным порядком. Явления войны как будто скользили по поверхности.

Автомобиль не проехал версты, как завяз в болоте. Какие-то встречные киргизы по первой просьбе залезли по колено в грязь и помогали вытаскивать машину. Безропотный, добродушный народ!

Двинулись дальше. В Куломзине на каждом повороте стояли конные и пешие стражники. Это демонстрировалась уездная милиция. Нужды в этом почете не было. Никто не обращал внимания на едущих.

Скоро началась степь. Высокая трава, пестрые луга, украшенные яркими и душистыми цветами, колосистая пшеница — всё такое мирное, спокойное, приветливое. Чем дальше мы подвигались, тем легче становилось на душе.

Сначала на пути попадались хутора, выселки, потом только большие явно хохлацкие деревни с их типичными выбеленными домиками из земляного кирпича, но кое-где были видны хорошие кирпичные дома с железными крашеными крышами.

Мы с П. В. Вологодским ехали в Боровое, одно из замечательных мест Сибири. Всего четыреста верст от Омска — и какой контраст ровной сухой степи с высокими, малодоступными горами Борового и его десятками изумрудных озер. Никакие описания этой местности не заключают в себе преувеличений. Она всегда заслуживает большего, чем ей отводится.

Природа ничего не пожалела на Боровое; разнообразнейшие богатства щедро разбросаны кругом. Она так заботливо складывала горы из ровных выглаженных камней, так искусно располагала их между озерами, что порой не верилось, что это — не дело рук человека.

В тридесятом государстве

Вологодский приехал отдохнуть; он, несомненно, нуждался в этом. Я сопровождал его с тем, чтобы немедленно вернуться обратно. Меня интересовало и Боровое, и деревенская глушь: что там думают, чего хотят? Как относятся к Правительству и войне с большевиками?

Везде, где только это было возможно, мы разговаривали с крестьянами и казаками.

— Большевики! А што они нам чинили? Вот було, что приехали сюда, як вы, и тоже до мине, як дом у меня гарный. Тоже с ружьями були, як вы.

Вот простодушное сравнение, со скрытым хохлацким юмором. Тоже приезжали из города, чужие к чужим, тоже с ружьями и не в первую попавшуюся хату, а в дом побольше да покрасивее. Одинаково чужие деревне — и мы, и большевики. Потом мужик стал рассказывать про Неверова, губернатора дореволюционного времени, который часто проезжал по губернии и очень заботился о мужиках.

В Боровом Вологодскому доложили, что весь юг Акмолинской области охвачен восстаниями. Крестьяне объясняли причины: мы не большевики, мы против казаков.

Привилегированное сословие казаков, пользуясь военным положением, чинило, под видом борьбы с большевиками, насилия над мирными крестьянами, и последние, не видя на местах сильной власти, которая могла бы их защитить, начинали повсюду партизанскую борьбу. Власть отвечала на это репрессиями, и война разгоралась.

— Слыхали ли вы что-нибудь об адмирале Колчаке? — спросил я одного старика-казака, сын которого служил в Омске и гостил у отца третью неделю по случаю болезни. Пьяный товарищ отрубил ему в Омске ухо.

— Ничего не слыхали. Он, никак, будет из англичан.

— Вот тебе и на! Неужели и сын не знает?

— Как не знать, — замечает сын и тут же рассказывает некоторые эпизоды из военной жизни адмирала.

За три недели у отца с сыном не нашлось времени или случая поговорить об Омске, о войне, о Верховном Правителе. И не сумею объяснить почему, но мне показалось, что старик все-таки не поверил, что адмирал — русский.

Проезжая безграничную киргизскую степь, напоминавшую море и однообразием, и невозможностью определить направление, ту самую степь, посреди которой стоит одиноко, как какое-то чудо, гора Синюха, подымающаяся, подобно туче, на горизонте и видная за двести верст, потому что всё кругом ровно и чисто, мы попали на обратном пути в немецкий поселок. Староста был солдатом, участвовал в войне. Поселенцы пришли из Самарской губернии и попали на один из худших участков, глухой и безводный, но и здесь они стали обживаться, обеспечивая доходы, главным образом на табаке и скотоводстве. Степь в этих местах серая, убогая, непривлекательная. В поселке ни одного деревца, но в хатах чисто, есть картинки, фотографии, даже книжки.

— Неужели большевики придут? — спросил староста. — Куда же теперь идти?

А кругом на сто верст, кроме киргизских зимовок, — никакого жилья. Неужели и отсюда надо бежать, неужели и здесь может быть опасен социализм?

В другой деревне я остановился у крестьянина-старожила. Он сам жил в обыкновенной хате, но тут же у него стоял каменный дом с крашеными полами и венскими стульями. Стены были украшены плакатами Мак-Кормика.

Хозяин повел меня в свой огород. Здесь было все, что только могло произрастать в степном крае. Больше всего внимания уделялось табаку.

— Ведь вот что досадно, — объяснял мне мужик-помещик, — некому объяснить, как с ним обращаться. Вот тоже на поле. Я знаю одну траву, после которой хлеб чудно родится, да как ее называют, никто не знает, и семян никак купить невозможно.

— Эх, плохо, что о нас, крестьянах, никто не думает, — прибавил один из сопровождавших нас соседей.

Был у меня в одной деревне целый митинг. Объяснялись мы с крестьянами относительно войны.

— Замирения надо, — говорили мужики, — не выходит это, чтоб воевать без конца.

И никак нельзя было втолковать им, что мира с большевиками не может быть. Они как будто и соглашались, но... не верили.

Много впечатлений привез я с собой в Омск, и самое главное было то, что Омск для этих даже недалеких от него деревень был тридевятым царством, а деревня была для Омска тридесятым государством.

Печальные новости

Вологодский уезжал из Омска в уверенности, что положение на фронте скоро улучшится. В Боровом ему докладывал начальник милиции, что местные евреи «прыгают от радости, говорят, что большевики скоро возьмут Екатеринбург».

— Отчего же им радоваться?

— Да как же, ведь большевики-то им «свои».

Приезжаем в Омск — оказывается, Екатеринбург сдан. Отступления нет. Происходит паническое бегство. 1де и как остановится фронт, сказать трудно.

Состоятельные люди начинают эвакуироваться.

Настроение у всех возбужденное. Как всегда при неудачах, ищут виновного и придумывают средства спасения.

Увольнение генерала Хорвата

Первое заседание Совета министров, на которое я попал после возвращения из поездки, началось с вопроса об устранении генерала Хорвата от должности верховного уполномоченного. Это было 15 июля.

Со времени назначения на должность председателя Государственного Экономического Совещания, последовавшего за провалом моей кандидатуры на должность товарища Председателя Совета министров, я не мог быть посвящен во все тайны высшей политики. Они были доступны только членам Совета Верховного Правителя. С каждым месяцем политическое значение этого Совета чувствовалось всё сильнее. Совет министров еще в феврале-марте утратил свое влияние, преобладающее значение приобрели адмирал Колчак с Советом, который, по идее его создателей, должен был служить постоянной связью между Верховным Правителем и Правительством.

Совет Верховного Правителя обсуждал и решал все важнейшие политические и международные вопросы, и министры узнавали о них только случайно или в связи с оформлением уже принятого решения каким-нибудь актом, проходившим через Совет министров.

Так был решен вопрос о генерале Хорвате.

Незадолго до моей поездки был как-то разговор о необходимости изменить систему управления Дальним Востоком в смысле большей централизации власти. Особенно горячо высказывались в пользу этого Пепеляев и Сукин. Первый находил, что авторитет Омского Правительства на Востоке слаб потому, что там существует особое управление, которое строится независимо от центра, а по существу себя не оправдывает; Сукин же был недоволен, что все важнейшие вопросы внешней политики Сибири разрешались во Владивостоке, а не в Омске. Я плохо разбирался тогда в вопросах управления Дальним Востоком и решил побеседовать по этому вопросу с членами Государственного Экономического Совещания. Но как участник делегации Вологодского во Владивосток в 1918 г. я знал, что Дальний Восток не считает себя Сибирью и живет особенной жизнью, что он имеет такие своеобразные условия внутреннего и внешнего характера, что подчинить его обычному режиму почти невозможно. Я тогда же указал, что в будущем, когда поднимется опять вопрос об автономии Сибири, едва ли будет целесообразно создавать одно общее управление для всей Сибири и что лучше поэтому сохранить в какой-либо форме краевые учреждения Дальнего Востока. Как раз к этому времени были получены сведения, что самоуправления избрали своих представителей в Совет при Верховном Уполномоченном, который они долго бойкотировали.

Возражений по существу не было, но один из министров рассказал о письме, которое он получил чуть ли не от Меньшикова, приморского статистика, описывавшего, что делается вокруг Хорвата компанией спекулянтов, кто-то напомнил о докладе прибывшего из Владивостока генерала, который сравнивал Эгершельд (часть порта, где стояли поезда генерала Хорвата и его канцелярии) с аппендицитом, Михайлов жаловался на противодействие или бездействие генерала в некоторых финансовых вопросах, например продаже сахара по монопольной цене (что было, как выяснилось потом, неосуществимо ввиду дешевизны сахара в Китае и легкости контрабанды), и, в общем, настроение по отношению к генералу Хорвату сложилось неблагоприятное. Никто не знал и никто не умел объяснить положительные стороны дальневосточного управления.

В Совете председательствовал Тельберг, назначенный сверх двух должностей — главноуправляющего делами Правительства и министра юстиции, которые он тогда совмещал, — еще и заместителем Председателя Совета министров. Говорилось не по вопросу об увольнении генерала, а о том, какое почетное назначение ему можно дать.

— Разве вопрос уже решен? — спросил я на ухо соседа, Преображенского.

— Черт знает, кто и где его решал, по крайней мере, меня никто не спрашивал.

— Где же решили вопрос? — спросил я другого.

— Да в Совете Верховного.

Каково же было мое удивление, когда вслед за указом об увольнении Хорвата был зачитан указ о назначении вместо него Розанова, победителя большевиков Енисейской губернии!

— Кем же он будет?

— Главным начальником Приамурского края.

Уничтожили Верховного Уполномоченного и назначили Главного начальника края. Был ли хоть какой-либо смысл в этой реформе? На меня обрушились с негодованием, когда я позволил себе усомниться, что это «централизация». «Розанов приедет на место и уничтожит там все дальневосточные министерства, он мне обещал», — заявил Пепеляев.

Сейчас трудно понять, как можно было заменить генерала Хорвата, человека государственного и дипломатичного, необузданным и неряшливым Розановым.

Но последнего тогда никто как следует не знал. Одна-две встречи, впечатление типичного армейского офицера с сиплым голосом и вульгарным неумным лицом — вот и все.

— Нам нужна автономия края, а не автономия лиц, — сказал мне член Экономического Совещания Алексеевский, бывший глава Амурского Правительства, по поводу генерала Хорвата. Что должны были тогда сказать про генерала Розанова?

Какая-то злая рука как будто намеренно губила авторитет Омского Правительства там, где Америка и Европа составляли себе впечатление о характере омской власти.

Редкий корреспондент совершал поездку в глубь Сибири. Большей частью он удовлетворялся пребыванием на Дальнем Востоке, где имел возможность досыта наслушаться рассказов о калмыковцах и семеновцах, а потом и о Розанове.

Как бы то ни было, дело было сделано. Уволили, назначили и перешли к очередным делам. Я могу сказать по двухлетнему министерскому опыту, что ничего не может быть легче, как провести что-нибудь совершенно несообразное, если этого хочет председатель. Совершенно неожиданное для большинства, но твердо произнесенное председателем предложение так огорошит, что все молчат, а молчание — знак согласия. Я тоже молчал, следовательно, тоже был согласен.

Еще новость

— 1де вы пропадали? — спросил меня Михайлов. — Тут без вас чуть не разогнали Экономическое Совещание.

— Это еще что такое?

Оказывается, в мое отсутствие генерал Андогский, которого я сам просил об этом, сделал членам Совещания доклад о положении дел на фронте. Заместитель мой, бывший член Директории В. А. Виноградов, избранный товарищем председателя, поставил этот доклад в официальном заседании, а не в частном собрании, как я предполагал.

Докладчику стали задавать вопросы.

— Принято ли во внимание, что отступать придется за Тобол? — спросил почему-то хорошо осведомленный в этом Алексеевский.

— Большевик! — зашипел на него Жардецкий.

Стали шуметь. Враги Андогского доложили адмиралу, что генерал хотел приобрести популярность, что он не имел права без разрешения выступать. Формально это, может быть, было и верно. Враги Экономического Совещания и вообще «конституционных затей» донесли, что члены Экономического Совещания по поводу доклада Андогского обсуждали общее политическое положение и готовят петицию.

Адмирал в Совете Верховного Правителя стучал кулаком, кричал: «Разогнать!» Тельберг его успокаивал, уговорил дождаться моего приезда.

Свидание с адмиралом

— Мне не нужны больше ваши доклады о Государственном Экономическом Совещании, — сказал адмирал, — этот совдеп я решил распустить.

— Я представлю Вашему Высокопревосходительству проект указа о роспуске, как только это понадобится, а сейчас я попрошу вас выслушать, какие соображения члены Государственного Экономического Совещания хотят представить вам через делегацию по вопросу о политическом положении.

— Да, я знаю: они парламента захотели.

— Нет, они постановили прежде всего, что борьба с большевизмом должна быть доведена до конца.

Лицо адмирала сразу стало спокойнее. Я продолжал рассказывать о государственном настроении членов Экономического Совещания, об отсутствии партийного духа в Совещании, об удаче опыта составления Совещания по принципу представительства групп, об интересе, который проявляют члены Совещания к деловым вопросам — бюджету, продовольствию армии, санитарному делу, и, в конце концов, адмирал не только не пожелал разгонять «совдеп», но и согласился принять делегацию от Экономического Совещания для беседы по политическим вопросам.

Выходя от адмирала, я встретился с Сукиным. На его лице было написано удивление. Очевидно, от встречи моей с адмиралом ожидали совсем иного результата.

Делегация

Делегация была принята. Она представила Верховному Правителю записку, в которой резко осуждалась деятельность Центрального Правительства, т. е. Совета министров.

Впервые почувствовал я всё неудобство совмещения должности председателя Государственного Совещания с должностью члена Совета министров. Как член Правительства, я не мог поддерживать критики, как председатель, я не мог становиться в резкую оппозицию Совещанию. В записке было много правды и много неправды.

«Деятельность Центрального Правительства, — говорили члены Совещания (подписало 19 человек, в том числе и Виноградов, который высказывался раньше против парламентских тенденций), — не подчинена какой-нибудь определенной программе. Она случайна и зависит часто от скрытых безответственных влияний. За последнее время направление некоторых ведомств приняло характер, противоречащий началам укрепления народных прав и законности, неоднократно возвещенных Верховной властью.

Разросшийся аппарат центральных учреждений не имеет живой связи со своими представителями на местах. Это приводит к усмотрению отдельных агентов власти, разрешающих вопросы в меру своего личного понимания задач управления государством.

Несогласованность действий между всеми ведомствами нарушает планомерную работу; военные власти вмешиваются в область гражданского управления, нарушая закон и элементарные права народа. Телесные наказания применяются столь широко, что население начинает выражать сомнение в преимуществах власти Временного Российского Правительства перед властью большевиков.

Народ в лице армии несет величайшие жертвы в борьбе с узурпаторами, и в то же время сама армия благодаря несогласованности работы ведомств остается без одежды, без снаряжения, а раненые и больные — без всякой помощи. По сведениям ведомства, все обстоит благополучно, а в действительности наша боевая сила начинает разлагаться на почве недостатка снабжения.

В итоге разобщенность и трения между ведомствами, неприспособленность последних к практической работе всё чаще приводят к противоречиям между заявленными властью демократическими принципами и действительностью, и население начинает терять веру в серьезность обещаний власти и намерения эти обещания выполнить.

Этот характер деятельности Правительства не следует рассматривать как проявление чьей-либо злой воли: он есть следствие слабости власти и оторванности ее от населения. Правительство должно быть усилено».

Отрицать правдивость многих обвинений было невозможно. Но центр тяжести лежал в заключительной части. И мне было стыдно за нее — такой жалкий трафарет она представляла.

Вот в чем видели спасение члены Экономического Совещания:

«1. Борьба с большевизмом должна быть доведена до его поражения — никакие соглашения с советской властью недопустимы и невозможны.

2. Созыв Учредительного Народного Собрания на основе всеобщего избирательного права по освобождении России обязателен.

3. Строгое проведение в жизнь начал законности и правопорядка.

4. Невмешательство военной власти в дела гражданского управления в местностях, не объявленных на военном и осадном положении.

5. Создание солидарного Совета министров на определенной демократической программе.

6. Срочное преобразование Государственного Экономического Совещания в Государственное Совещание — законосовещательный орган по всем вопросам законодательного и государственного управления с тем, чтобы все законопроекты, принятые Советом министров, представлялись в Государственное Совещание как в высшую законосовещательную инстанцию и отсюда поступали на утверждение Верховной власти. Председательство в Государственном Совещании должно быть возложено налицо, не входящее в состав Совета министров. Государственному Совещанию предоставить права: а) законодательной инициативы; б) рассмотрения бюджета; в) контроля над деятельностью ведомств; г) запроса руководителям ведомств; д) непосредственного представления своих постановлений Верховной власти».

Адмирал выслушал эти пожелания. Зажег папиросу. Некоторое время помолчал.

— Господа! что же тут нового? — сказал он. — Созыв Учредительного Собрания обещан. Для пересмотра избирательных законов уже назначен председатель комиссии — Белоруссов-Белецкий, общественный деятель, пользующийся общим доверием.

Проведение начал законности — это идеал, но как его достигнуть, когда нет честных людей?

Невмешательство военных властей, солидарный Совет — всё это желательно, но фактически нет возможности подчинить центральной власти всех атаманов, и нет возможности менять министров за отсутствием подходящих заместителей. Откуда взять министра путей сообщения, иностранных дел, военного, юстиции, когда людей нет? Мы — рабы положения. Надо мириться с тем, что есть.

Остается преобразование Государственного Экономического Совещания. Этот вопрос, — сказал адмирал, — я уже предрешил в положительном смысле. Есть несколько проектов законосовещательного учреждения, и мы поставим этот вопрос на очередь.

Тогда член делегации, старый пермский земец Вармунд, стал объяснять, чего ждут члены Совещания от нового государственного органа. Он совершенно правильно указал, что в случае создания представительного учреждения на местах будут знать, через кого жаловаться, как заявлять о беззакониях и произволах.

Это было действительно самое важное. Адмирал с этим согласился.

Так закончился прием делегации.

Разногласий не оказалось. Учреждение законосовещательного органа было обещано, оставалось найти формы. Я продолжал рассчитывать на успех своего проекта и агитировать в его пользу.

Приезд американского посла

Другой рецепт спасения выдвигал Сукин.

— Мы накануне признания, — обыкновенно заявлял он при каждом докладе в Совете министров.

«Президент Вильсон, — доложил он однажды, — командирует в Омск посла Морриса. Президент хочет выяснить, в чем нуждается Омское Правительство, чтобы положить начало систематической помощи. Мы накануне решительного поворота в политике союзников. После приезда Морриса нас признают, а помощь примет американские размеры».

Моррис приехал.

Это был совсем другой Моррис, не тот, которого мы видели во Владивостоке осенью 1918г., высокомерный и насмешливый. Его гордое бритое лицо сейчас не было похоже на непроницаемую маску. Оно приветливо улыбалось, сочувствовало. Но кто знает, — может быть, это и предубеждение — мне казалось, что иногда оно скрывало внутренний смех.

Ко времени приезда Морриса в Омске уже достаточно укрепилось убеждение, что без посторонней военной помощи обойтись нельзя. Популярность дружбы с Японией, о которой раньше самонадеянно не хотели думать, укреплялась. Еще в апреле в Японию был командирован генерал Романовский. На его миссию возлагались большие надежды. Но Совет министров ничего об этом не знал. Сделано это было с одобрения Совета Верховного Правителя, и сделано, как это большей частью бывало в Совете, внезапно, недостаточно обдуманно и недостаточно определенно.

Генерала Романовского встретили в Японии очень радушно, но результатов его поездка не дала.

Стали ходить слухи о сближении с японскими представителями в Омске генерала Лебедева, о каком-то обеде на пароходе, о двух дивизиях, которые японцы могут прислать, но приезд американского посла заслонил все.

Вместе с Моррисом приехал генерал Гревс. Тот самый генерал из Владивостока, который поощрял бунтовщиков на Сучане и отказывал японцам в помощи для борьбы с большевиками.

Теперь и генерал Гревс стал другим. Он выражал презрение к большевикам и такое горячее желание их скорейшей гибели, что французский комиссар, граф де Мартель, не мог сдержать улыбки и бросил замечание а part: «Mais qu'est-ce qu'il y pensait а Souchan!» (франц. в сторону: «Но о чем же он думал на Сучане?» — Ред.).

План союзной помощи

Началась лихорадочная работа.

По вечерам собирались заинтересованные министры и готовились. Что нужно для восстановления русского транспорта? Сколько вагонов, паровозов, какие кредиты, какая охрана? Второй вопрос — предметы военного снабжения и новейшие технические средства борьбы. Дальше — вопрос о снабжении населения предметами первой необходимости и орудиями производства. Наконец, финансовая помощь.

Как председатель Экономического Совещания я принимал близкое участие в этих работах и присутствовал на совещаниях послов и высоких комиссаров.

Ровно в два часа к зданию Министерства иностранных дел, бывшему губернаторскому дому и первой резиденции Сибирского Правительства, подъезжали автомобили с разноцветными флагами и выстраивались в два ряда, один против другого. Русские министры обыкновенно немного опаздывали. Это, впрочем, происходило не только из свойственной нам неаккуратности, но и потому, что мы лишены были возможности вести столь размеренную жизнь, как союзные представители. Они ровно в два заканчивали завтракать и большей частью завтракали все вместе, тоже готовясь к заседанию, а мы были заняты своими текущими делами и большей частью не только не завтракали, но и обедали когда придется.

Ровно в четыре блестящий дипломатический корпус уезжал на вечерний чай, а мы, наскоро пообедав, ехали на заседание Совета или комиссий.

Обсуждение плана благодаря двухчасовым порциям совместных заседаний подвигалось медленно, а дела на фронте шли всё хуже и хуже.

Не раз заседание начиналось с обозрения карты. Не слишком ли близко красные? Кто-то сообщил, что взят Тобольск, а был взят в действительности Туринск.

— Если правительство и теперь удержится, — сказал Моррис, — то вас, наверно, признают. Это экзамен.

Переговоры тоже нередко обращались в экзамен.

— А что сделает министр финансов на Китайской Восточной железной дороге, где рабочие не желают принимать сибирских денег, а требуют романовских? — вдруг спрашивает Моррис.

— А скоро ли будет отменено правило о взносе в казну валюты, вырученной экспортерами? Это очень неудобно для иностранцев, — вдруг говорит посол.

Не обходилось без инцидентов.

Генерал Нокс однажды объявил, что никакой военной помощи его правительство больше оказывать не будет и что он даже писать об этом не будет в Лондон, так как его, несомненно, жестоко обругают, после того как все, доставленное для колчаковской армии, попало к красным.

Полковник Эмерсон, американский инженер, удивил всех тем, что стал доказывать отсутствие какой-либо нужды русских железных дорог в материалах. Они валяются, сказал он, на станциях и по путям. Вместо того чтобы провозить из-за границы, лучше всё собрать и приспособить механические мастерские для переработки.

Сэр Чарльз Эллиот относился ко всем переговорам с видом безнадежного скептицизма. Когда Сукин зачитывал длинный перечень тех орудий производства и средств культуры, которые необходимы для возрождения русской промышленности и цивилизации, он шутливо заметил: «Вы забыли еще прибавить, что нужны катки для мостовых». Омские улицы отличались весьма неровной поверхностью, и эта шутка вызвала у всех очень игривое настроение.

Надо отдать справедливость Сукину. Он блестяще излагал всё, что накануне, еще в очень сыром виде, набрасывалось в виде проекта совещанием министров. В конце концов план союзной помощи стал приобретать ясные очертания и широкий масштаб.

Но когда теперь, издали, оглядываешься на эти двухнедельные совещания, то кажется, что шутки г. Эллиота более соответствовали характеру переговоров, чем серьезность американского посла.

Результаты

Г. Моррис уехал, а неудачи продолжались.

Единственным реальным результатом переговоров явилась выдача, наконец, части тех американских банкнот, которые так долго путешествовали в ожидании признания Омского Правительства.

Но Сукин не унывал.

— Мы теперь ближе к признанию, чем когда-либо, — говорил он в то время, когда поезд Морриса благополучно переезжал русско-китайскую границу. — Америка не захочет нашего поражения, и Моррис нарочно задерживается в дороге, чтобы дождаться признания.

Однако, хотя Моррис и не спешил, он благополучно уехал до признания.

Все те же

Одним из крупных бедствий омской власти был недостаток подготовленных к государственной деятельности людей. Быть хорошим земцем, газетчиком, адвокатом, даже парламентарием — не значит быть хорошим директором департамента, а тем более министром.

Был случай, когда один из старых опытных земцев, приглашенный на должность товарища министра в одно из ответственных министерств, представил в Совет министров доклад по киргизскому вопросу. Когда министры ознакомились с докладом, они нашли в нем только исторические материалы и ни одного предложения, никакой программы министерства. Председатель Совета министров не должен был принимать такой доклад к обсуждению, но он был поставлен на повестку и возвращен обратно для переработки.

Почти все министерства состояли из таких «хороших», но неподготовленных людей, и если министры обладали сами хоть некоторой подготовкой, то они работали с утра до вечера. Им приходилось при этом заниматься сразу несколькими вопросами, и оттого многое задерживалось, а многое ускользало от их внимания. Последнее было хуже всего, потому что омская работа так поглощала их внимание, что от них ускользала вся местная жизнь.

Письмо с фронта

«Неужели не найдется у вас там в тылу человека граждански мужественного, который не убоится крикнуть во всю глотку всем этим тыловым негодяям, забывшим фронт и тех, за спиной которых они спокойно устроились, что пора проснуться, прекратить вакханалию, веселье в кабаках и личные дрязги и интриги из-за теплых местечек! Мы здесь, на фронте, в случае катастрофы — а таковая вполне возможна — сумеем умереть героями, но как будут околевать тыловые герои — это им виднее. Бейте в набат, пока не поздно! Здесь нет ни информации, ни должной агитации, нет снабжения всем необходимым и солдат совершенно забыт. Штыки очень легко могут повернуться в сторону Омска. Это говорю я, человек, близко стоящий к фронту, а вы знаете, что панике я не поддаюсь и брехней не занимаюсь».

Так писал один из героев сибирского похода полковник Ю. одному своему приятелю.

В то время как мы занимались разработкой широкого плана помощи, люди на фронте приходили в отчаяние. Они требовали набата.

Ответом на это письмо явились организованные сборы пожертвований. «День солдата» — газета, составленная лучшими публицистами Омска, с изречениями иностранных комиссаров и министров, была издана в пользу солдат. Была установлена тяжелая бельевая повинность.

Общество зашевелилось.

Подъем настроения

В июле генерал Иванов-Ринов в качестве атамана Сибирского казачьего войска совершил поездку по станицам. Хороший оратор, он умел подогреть настроение.

В начале августа был созван казачий круг, и казачество решило встать грудью на защиту родной земли. В Омске царило возбужденное настроение. Казаки стекались со всех сторон, возрождалась вера в победу; Иванова носили на руках.

Награды в Омске давались щедро и авансом. Адмирал произвел Иванова в генерал-лейтенанты.

Казаки поднесли атаману историческую саблю Яна Собесского, украшенную драгоценностями. Подъем был общий. Население стало жертвовать. В распоряжение Иванова поступили миллионы, а Иванов всё требовал и требовал. Нужно было отпустить много миллионов на наем рабочих для уборки урожая, миллионы на покупку седел и пр. Казачество или, вернее, тот же Иванов, решило завести свое казачье интендантство, свой осведомительный орган «Осведказак». Миллионы лились широкой бумажной рекой. Станок работал. Казачество вооружалось.

Чехи и карпаторуссы выражали такой восторг перед доблестью казачества, что все были убеждены в их помощи.

На Омск

Еще в июле выяснилось, что красные поставили себе целью взять Омск.

Я побывал в одном из больших лазаретов у раненых солдат и с удивлением узнал, что там происходит междоусобная брань. Сибиряки стоят за большевиков, волжане и уральцы против. Первые говорят, что нужен мир, вторые — за войну до конца.

Это было потрясающим открытием. Несчастна власть, которая только случайно узнавала о настроениях армии. Никто из военных этого не знал.

Гайда всегда уверял, что сибирская армия — самая прочная из всех. Никогда у него не опускался «бело-зеленый» флаг, символ снегов и лесов сибирских, и он был уверен в местном патриотизме своих солдат. Но это оказалось ложным. В составе сибирской армии было много мобилизованных из Прикамья. При отступлении они разбежались. Вслед за ними стали разбегаться и сибиряки. От армии остались одни воспоминания, и начальники корпусов и дивизий летали, как духи из потустороннего мира, не имея реального существования. Сибиряки, не знавшие большевизма, не желали воевать, а штабы Гайды и Пепеляева, приютившие представителей демократии, обратились в источники разложения собственной воинской силы. Наоборот, южная армия (третья), состоявшая из людей, выстрадавших большевизм, оказалась самой стойкой.

Генерал Дитерихс решил беречь эту армию и собрать все силы на Тоболе, чтобы здесь остановить наступление. Генерал Лебедев, еще остававшийся начальником штаба, стремился, наоборот, использовать эту армию для немедленного нанесения удара противнику.

Не мне судить, кто из двух генералов был более прав. Но только удар, который Лебедев хотел нанести красным под Челябинском, кончился неудачей. Войска дрались с доблестью, не оставлявшей желать ничего лучшего, но несколько тысяч рабочих челябинского депо вышли против «колчаковцев» и решили судьбу сражения в пользу красных.

Некоторые военные говорили, что если бы войска не были задержаны у Челябинска и не дали бы там боя, то они разложились бы раньше, чем достигли Тобола. Может быть, это и так, но план генерала Дитерихса был нарушен и привел к неудаче. Лебедев понял, что ему надо уйти.

За несколько дней до его отставки состоялось заседание Совета министров, которое было посвящено создавшемуся положению на фронте. Все чувствовали, что наступает критическое положение.

Еще недавно я был в центре Акмолинской области и мог удостоверить, что если большевики подойдут к ее границам, то население перейдет на их сторону. Как председатель Экономического Совещания я мог засвидетельствовать, что после взятия Омска продовольствие армии станет задачей для Сибири непосильной.

Омск надо защищать во что бы то ни стало, и нельзя сомневаться, что красные будут стремиться к Омску со всем упорством, на которое только они способны.

Тельберг придумал в это время свой рецепт спасения. Он стремился создать особый военный совет из министров и генералов для совместного обсуждения всех вопросов, затрагивающих компетенцию как военных, так и гражданских властей. Надежды на то, что генерал Лебедев, после того как он совместил положение начальника штаба с должностью военного министра, инкорпорируется с Советом министров и таким образом сблизит военные дела с гражданскими, совершенно не оправдались. Лебедев даже не появлялся в Совете министров. Его заменял генерал Будберг, который проявлял большую трезвость суждений, деловитость и подготовленность. Но он не был вершителем судеб, потому что блестящая ставка оставляла Военное министерство в тени.

План Тельберга казался целесообразным, и Совет министров его в принципе одобрил.

Настроения омской общественности

Во время неудач ищут виновного.

В описываемое время виновным считался Совет министров. На него все обрушивались.

Никто не знал, какое скромное положение занимал он в действительности. Но если бы даже это было известно, всё равно он был бы виноват: зачем «дошел до жизни такой»?

Между тем Совет Верховного Правителя приобретал всё большее значение. Тут решалась судьба всей страны. Здесь увольнялся генерал

Хорват, назначался генерал Розанов, составлялся план внешней политики, ответы Финляндии, указания Юденичу и т. д., а Совет министров ничего не знал.

Среди членов Совета царило уныние. Они долго боролись против закулисных влияний, жаловались на ненормальность своего положения, просились в отставку, но когда неудачи на фронте свалились, как снег на голову, уходить уже было поздно. Это было бы сочтено за трусость.

— Они взяли на себя ответственность — пусть делают, — говорил, бывало, Преображенский про Совет Верховного.

Что касается блока, то он пришел к убеждению в необходимости сменить Председателя Совета министров и обновить кабинет. На место Вологодского выдвигали теперь кооператора Балакшина и журналиста Белоруссова-Белецкого. В Совете министров к этим кандидатурам по разным соображениям относились отрицательно. Прежде всего возражал против смены Вологодского Сукин. С международной точки зрения он находил его смену крайне вредной.

— Мы накануне признания, и вдруг демократ Вологодский уходит; это очень повредит, — говорил он, как всегда, твердо, на английский манер, выговаривая букву «е».

Теперь же в пользу оставления Вологодского высказывались очень многие. Пепеляев удостоверял как министр внутренних дел, что смена Вологодского произведет крайне невыгодное впечатление внутри страны. Тельберг говорил, что он боится ухода Вологодского из какого-то суеверия. Преображенский, Шумиловский и некоторые другие заявили, что они не останутся членами Совета министров, если уйдет Вологодский, потому что они верят только ему.

Впрочем, Сукин указал, что он уже выписал нового Председателя Совета министров с юга России, а именно Н. И. Астрова.

Решающим фактором при переменах в правительстве должны быть, конечно, не внутренние настроения самих членов правительства, а внешние воздействия: отношение и взгляды общества. Омский блок отличался, однако, тем, что он обсуждал, но не действовал. У него было два-три человека, которые после каждого решения забегали узнать мнение министров по этому поводу и если не встречали сочувствия, то на этом дело и заканчивалось. Так было и сейчас. Блок поговорил, но скоро выдохся.

В Омске явилась в это время другая общественная сила, на которую возлагались большие надежды. Это была казачья конференция.

Сначала предполагалось, что съезд представителей казачества будет заниматься некоторыми вопросами устройства казачьей жизни, но в связи с общим политическим положением и возрастающей ролью казачества конференция стала выносить решения по всем решительно вопросам и особое внимание уделила устройству государственной власти.

Конференция признала необходимым сократить число министров до пяти, упразднить Сенат и еще что-то в этом роде.

Обновление кабинета

Заместитель председателя Совета министров, министр юстиции, главноуправляющий делами, сенатор и профессор Тельберг отличался большой самоуверенностью. Он, очевидно, решил, что его проект военного совета — единственное средство спасти гибнущее «российское правительство», и, не спросясь Совета министров, не устроив, как об этом просили, совместного заседания министров с Верховным Правителем, провел свой проект в форме чрезвычайного указа.

Средостение не только не пало, но еще больше укрепилось в своем значении. Тельберг, Михайлов и Сукин становились окончательно вершителями судеб, потому что к ведению Совета отнесены были все важнейшие дела.

Как раз в это время возвратился из отпуска Вологодский. В первом же заседании, 12 августа, ему был предъявлен вопрос о незакономерности указа, проведенного Тельбергом помимо Совета министров. Тельберг выдержал ожесточенную атаку.

Бедняга подвергся нападению с двух сторон. Чтобы провести указ, ему пришлось проявить большую настойчивость у Верховного Правителя, который не понимал смысла этого указа. Тельберг рассказывал, что дело не обошлось без крика. Какой-то проект был разорван, и, в конце концов, все-таки было подписано нечто сходное с первоначальным проектом.

Генералы тоже не понимали сущности проекта. Им казалось, что это совет обороны наподобие того, который был учрежден в Австрии накануне ее падения. Когда Дитерихс узнал, что издан подобный указ, он сказал: «Если так, то в таком случае... в таком»...

Он еще не закончил, как адмирал — всё это я передаю со слов Тельберга — уже начал доказывать, что, в сущности, ничего не будет, что это только так...

Бороться с Советом Верховного Правителя оставалось лишь путем личных перемен. Вологодскому было дано знать, что сохранение влияния за Тельбергом, Михайловым и Сукиным признается большинством недопустимым.

На этот раз Вологодский проявил характер.

Адмирал долго колебался относительно Михайлова и без охоты подписал указ об его отставке. Сукина он ни за что не хотел отпустить. Назначение меня на место Тельберга подписал без колебаний.

Против Михайлова выставлены были, главным образом, деловые аргументы. Серьезной финансовой программы у него нет. Изъятие керенок оказалось крайне неудачной реформой. Технического улучшения сибирских знаков так и не было достигнуто, а сама фигура Михайлова приобрела к этому времени общий одиум (лат. odium — ненависть, отвращение. — Ред.). В Государственном Экономическом Совещании его

встречали с крайней враждебностью, а когда он ушел в отставку, пресса единодушно осудила его деятельность, приписав ему заговоры, в которых он не участвовал, и забыв его положительные черты и заслуги.

Что касается Сукина, то он к этому времени сумел внушить к себе антипатию самых разнообразных кругов. Без каких-либо ясных оснований к нему относились с недоверием. Этому способствовали, впрочем, некоторые частные известия из Америки. Одни из них сообщали о кампании, которую ведет против признания Омского Правительства глава дипломатической миссии Бахметьев, «высокий» друг Сукина. Другие говорили о некоторой заинтересованности близких к миссии лиц в распределении омских заказов и предостерегали от сношений с Америкой через Сукина. Последний же упорно настаивал, чтобы вся переписка с заграницей шла непременно через него. Доверять глухим обвинениям было трудно. Сукин остался. Он забронировал себя тем, что проводит политику Сазонова и что ни в чем не отступает от указаний Верховного Правителя.

Я принял на себя тяжелые обязанности главноуправляющего как жертву. Я предлагал другого кандидата на это место — недавно приехавшего в Сибирь Н. К. Волкова, бывшего товарища министра земледелия при Шингареве, но провести назначение нового человека было тогда очень трудно. Верховный Правитель приезжал в Омск на день-два и сейчас же опять уезжал, а назначать, не познакомившись с кандидатом, он не хотел.

Если уход Михайлова, уменьшение роли Тельберга и уход Лебедева, совпавшие с прочими переменами, были вообще приветствованы, то зато сменившие их лица были встречены очень холодно.

Вместо Михайлова был назначен фон Гойер.

В Омске находилось в то время всего два лица, которых можно было считать сведущими в финансах: Феодосьев и Гойер. Первый, однако, всегда уклонялся от предложений, которые ему делались раньше. Он считал себя обиженным и демонстративно не ходил в Экономическое Совещание, членом которого был избран. Что касается Гойера, то он был представителем Русско-Азиатского банка, который считался одним из главных виновников падения рубля, хотя некоторые сведущие лица и горячо утверждали, что эти обвинения — обывательские.

Вместо Лебедева был назначен Дитерихс.

В то время он еще не пользовался престижем в Сибири. Он принял командование в июле и непрерывно отступал. Его считали монархистом и мистиком. На Урале накануне оставления его войсками он мобилизовал всё мужское население, что вызвало озлобление рабочих. Призывая на борьбу с большевиками, Дитерихс говорил только о храмах и о Боге и объявил священную войну. Это казалось диким.

«Гора родила мышь». Общество осталось неудовлетворенным переменами, последовавшими в середине августа.

Свидание с Белоруссовым

Редактор «Отечественных ведомостей» и председатель комиссии по выборам в Учредительное Собрание пришел ко мне в очень мрачном настроении.

— Я впал в безнадежность, — сказал он, — здесь, в Омске, нет людей воли, есть только люди мысли. Придешь к ним, выскажешься, они согласятся. Проходит время, а положение остается прежним. Есть ли какой-нибудь выход? Я думаю, нужно привлечь чехов на фронт, нужно оживить агитацию, укрепить авторитет Совета министров.

— Да, это как раз то, что я решил сделать.

— А вы не обманете? Не будет ли это тоже только выражением доброго желания?

— Надеюсь, что нет.

Аве программы

Действительно, я поставил себе целью приблизить Совет министров к Верховному Правителю, заставить всех членов Совета почувствовать, что они не только законодатели, оживить саму деятельность Совета министров, изъяв из повесток всё ненужное, чиновничье, и, главное, добиться скорейшего преобразования Государственного Экономического Совещания.

С первых же дней вступления в должность я увидел, насколько работа главноуправляющего стала сложнее, чем была во времена Сибирского Правительства.

Я был в свое время управляющим. Тельберг переименовался в главноуправляющего. Действительно, масштаб расширился.

Законодательная работа Совета министров стала разнообразнее и обильнее. Необходимо было обдумывать повестку, подготовлять дела к слушанию, рассматривать заключения юрисконсультской части, редактировать журналы Совета.

Верховный Правитель постоянно уезжал. Между тем накопилось множество неутвержденных законов. Требовалось изучить их и доложить адмиралу, который относился в то время ко всем законам как к бумагомаранию.

В ведении главноуправляющего был отдел печати — «Правительственный вестник» и бюро обзоров. Кроме того, при моем предместнике возник так называемый Особый отдел, своего рода контрразведка, действовавшая в советском тылу.

У меня же на руках, хотя и «временно», оставалось Государственное Совещание.

Все это было ничего. Осложняло дело, главным образом, то, что для успешности проведения какого-нибудь большого вопроса необходимо

было подготовить Председателя Совета министров, обеспечить большинство среди членов Совета (а их было пятнадцать человек), наконец, убедить Верховного Правителя. Иной раз, протащив дело через две стадии благополучно, на третьей можно было сломать ногу. Наиболее трудной стадией оказался Совет министров. Эти пятнадцать человек, у которых соотношение голосов складывалось самым неожиданным образом, приводили меня нередко в мрачное отчаяние. «Группы» уже не было. Для того чтобы укрепить взаимное доверие, было решено встречаться для обсуждения каких-нибудь вопросов только всем вместе. Но сговориться всем вместе было только мечтой.

Предложил программу и министр земледелия Н. И. Петров, который подал в августе Вологодскому мотивированную политическую записку, оканчивавшуюся следующими указаниями:

«Лозунги коммунистов ошибочны (они сами это сознают), противоречат объективным условиям жизни, но они упрямо, с энергией, достойной лучшего применения, проводят их в жизнь.

Лозунги нашего Правительства верны, они отвечают объективным условиям жизни, но они не проводятся в жизнь.

Потому что не для всех нас ясна цель, не все ее одинаково понимают. У нас нет плана действий. Нами не продуманы методы и средства действий. Там все агенты подчинены одной руководящей идее, одной воле. Здесь каждый действует за свой страх и риск. Там главная сила — армия, а офицерство — только технический аппарат, и ничего больше. Его держат в страхе, его покупают, за ним следят, и он выполняет добросовестно свои технические задачи. Всё остальное его не касается.

У нас тоже главная сила — армия.

Армия и вместе с ней боевое офицерство раздеты, разуты и голодны. Тыловые учреждения переполнены офицерством. Высший командный состав занят не своим делом. Он ведет политическую игру. В этом и есть вся трагедия.Офицерство должно быть возвращено в свое первобытное состояние — быть технической силой. Политику надо изъять из военной среды, а всё обслуживание армии передать людям гражданским. Если их для этой цели надо заставить, то перед мерами нечего останавливаться.

Если наша цель — создание правового государства, то надо принять все меры к тому, чтобы это не была пустая фраза. Охрана законности и порядка должна быть проведена в жизнь. Для этого в первую очередь надо изменить строй современных судов с их громоздким и медленно действующим аппаратом. Стыдно всегда прикрываться военно-полевой юстицией, когда можно обычную юстицию сделать работающей быстро. Быстрое привлечение и суд, быстрый суд как над должностными, так и над частными лицами сыграет громадную роль.

Вот две задачи момента. Борьба, последняя смертельная схватка с врагом — и умиротворение тыла.

Всё остальное бледнеет перед первой задачей. Если не будут напряжены все силы, если не будут приняты решительные меры, в отдельных случаях даже принуждение — дело будет проиграно.

Если масса не понимает, что она творит, ее надо заставить делать то, что требуется, а не то, чего хочет она. И надо спешить, пока еще не поздно.

Совет министров отошел от Верховного Правителя. Надо их снова сблизить, надо вместе смело взглянуть правде в глаза, выработать план действий, не исключая и военного, и взяться за дело.

Если же мы дряблы настолько, что не можем на это решиться, то надо иметь мужество сказать это прямо и уйти, предоставивши место другим, более сильным».

Записка Петрова прозвучала как крик наболевшей души, но атмосфера животного страха, переживавшегося в августовские дни, когда Омск был в опасности, заглушила этот искренний голос.

А потом? Может быть, про нее и забыли, но, надо отдать справедливость, вся работа осенних месяцев была наполнена теми честными и дружными порывами, о которых писал Петров.