Островская Н. И. Стенограмма воспоминаний о революционных событиях в Крыму в 1917–1918 гг. (с приложением документов), потоплении флота в Новороссийске и отдельных событиях в Петрограде в 1917 и 1918 годах. (1935 год)

Островская Н. И. Стенограмма воспоминаний о революционных событиях в Крыму в 1917–1918 гг. (с приложением документов), потоплении флота в Новороссийске и отдельных событиях в Петрограде в 1917 и 1918 годах. (1935 год)[i].

[Документы]

***[ii]

копия

В Фр. Рос. С. Д. Р. п. Интерн. Большевиков

Настоящим судовой комитет л. к. «Свободная Россия» просит товарища Островскую посетить наш корабль для прочтения по вашему усмотрению лекции, что подписью и приложением печати удостоверяется.

Председатель комитета (Платонов).

Секретарь (подпись).

***

копия

СУДОВОЙ КОМИТЕТ

Эскадренный мино-броненосца

«ГНЕВНЫЙ»

Судовой комитет эск. мин. «Гневный» просит товарища Островскую[iii] для прочтения лекции на мин. «Гневный» 24 августа[iv].

Председатель (Бугаенко).

Секретарь (подпись).

***

копия

Судовой комитет крейсера «Память Меркурия» приглашает товарища Островскую для прочтения лекции на крейсере «Память Меркурия» на 28 августа 1 1/2 час. дня, шлюпка будет на графской пристани.

г. Севастополь августа 28 дня 1917 г.

Председатель судового комитета (Л. Боларов).

Секретарь (подпись).

***

копия

КОМИТЕТ

572 пешей Астраханской дружины просит от фракции С. Д. Большевиков товарища Антониду[v] Островскую посетить вышеназванную дружину 1-го или 2-го сентября с. г. в 13 час. дня.

Председатель ФРОЛОВ.

За секретаря ФЁДОРОВ.

31 августа 1917 г.

***

копия

Судовой комитет линейного корабля «Три Святителя» просит тов. Островскую к 15 час. 4 сентября 1917 г. прочесть лекции на тему: о текущем моменте и об Учредительном собрании.

Председатель судов. ком. (подпись)

Секретарь (подпись).

***

Почему тов. Ленин скрылся из свободной страны?

Надо ли в данное время воевать, а если нет, то как можно кончить войну?

Почему оставлено Икскюльское предместное укрепление?

Что могло дать братанье нашему солдату?

Прошу объяснить – как надо смотреть на деятельность Керенского?

Как вы смотрите на украинский народ и на украинское движение?

В каком положении должна быть наша армия, в наступательном или оборонительном?

Члены партии: Макшанчик[vi], Димура, Кононенко, Войтов, Балабан, Мишин, Овчаренко, Столяренко, Панкрушов, Рощин, Котляренко, Терешкин.

***

Записочка Н. И. Островской к Я. М. Свердлову из Севастополя в августе 1917 г.[vii]

Яков Михайлович, так как я сюда в Севастополь приехала лечиться, то пришлите мне мандат от 18/VIII для работы здесь для представителей. Как насчёт Учр. Собрания? Мне кажется, что включена моя кандидатура. Оказия внезапно, не успеваю написать вам отчёт, необходимо ещё 2 работника. У меня пропадает голос от усиленной работы. С товарищеским приветом, Островская.

***

[Стенограмма]

Вот что характерно, что я хочу сегодня отметить: вчера т. Заславская пыталась помочь мне хронологически. Я очень плохо помню, слишком была большая работа и некогда было продумать и вот она рассказала мне, что когда я уехала из Севастополя, то масса была уверена, что поскольку я организовала самосуд, то партия меня вызвала и на моё место прислала других людей[viii]. Это я отмечаю для того, чтобы показать, насколько за время работы поднялся авторитет партии. Масса жестокостей не любят, даже тогда, когда они сами производят жестокости, они им сочувствовать в целом не могут. И поскольку самосуды производили плохое впечатление, я говорю о первых самосудах, февральские самосуды[ix] были без меня и, кажется, без Гавена. Я убеждена, что если бы были товарищи, которые пользовались бы действительным авторитетом и пользовались влиянием на массы, то, безусловно, самосуды можно было бы прекратить. Мне очень ценно и важно отметить, что настолько глубоко была уже проработана масса, настолько ясно представляла себе физиономию большевистской партии, как идейного и политического руководителя революции, что она отвергла возможность, чтобы это партия организовала самосудщину[x].

Следовательно, была создана такая версия: партия меня отозвала и на моё место прислала других. Это объясняется тем, что несмотря на чрезвычайные трудные условия, нам всё-таки удалось несколько сознание масс проработать на правильном отношении к партии.

Затем возвращусь к … [xi]. Я писала, что есть определённая очень сильная агитация против меня со стороны офицерства, они играют на том, что я хочу взять власть над флотом и что таким образом у бабы будет власть и моя кандидатура отпадает.

Я предлагала или Глебова-Авилова, против него было то, что он штатский человек и матросских масс не знает, или Салычева, который был моряком. Т. Верховский, вы знаете эту фамилию, она так внезапно выплыла для меня на Кубани, он, по-моему, не был большевиком, не то с. р., не то меньшевик.

С мест: Он был большевиком, он и погиб как большевик.

Т. Островская: Да, как большевик и как герой. Ну, одним словом, я помню, против Салычева было какое-то соображение, кажется то, что он не был связан с партией. Во всяком случае, Салычев был очень преданный товарищ и погиб в бою, был зарублен белыми, и тогда в Смольном, в ЦК партии, решили назначить комиссаром Глебова-Авилова, а Баранова его помощником. Нельзя сказать, чтобы Глебов-Авилов овладел, как следует положением; он пользовался авторитетом, как представитель советской власти и как представитель большевиков. Я в матросских массах совершенно не выступала, кроме, одного раза, когда было собрано собрание и когда было объявлено, что Глебов-Авилов назначен комиссаром. Насколько мне помнится, это самое назначение было встречено массами тепло.

Вот, товарищи, собственно, и всё, что у меня уцелело от[xii] этого бурного, большого периода, который оставил неизгладимую печать у нас всех.

Ещё одно важно отметить, хотя бы и совершенно в хаотическом порядке. Это вопрос о выборах в Учредительное собрание. Я знаю, что у многих товарищей возбуждалось недоумение, как это так большевики ставили вопрос о Учредительном собрании, а затем, когда Учредительное собрание было объявлено, они выступили против него. Эти товарищи не понимали, что Учредительное собрание у нас не финиш, а просто исторический этап, который мы прошли, и который нас как таковой не интересует.

Для всех товарищей ясно, чем это вызвано. Ясно, что Учредительное собрание, как лозунг, был нужен для того, чтобы выявить контрреволюционность с. р. и меньшевиков, или принудить к созыву Учредительного собрания в тот момент, когда революционная волна будет на гребне.

У нас на Черноморском флоте было выставлено, по-моему, три кандидатуры: Бунаков, Величко и Канторовича[xiii]. Кандидатуру [меньшевика] Канторовича выставила группа офицеров. Я лично была сама в избирательном комитете и заявила отвод. Для того, чтобы быть кандидатом, надо формально заявить о желании, а Канторович был в Америке, и мы его отвели. Что касается нас, то у нас положение было такое. Вот я тут пишу товарищам. (Читает)[xiv].

Материалов по выборам нам собрать не удалось. Но вот характерно, что мог пройти [председатель украинского войскового комитета] Величко, который был популярен как украинец, и мог иметь шансы на кандидатуру, но, чтобы прошёл [эсер] Бунаков, никто из нас не предполагал. Мы не были убеждены в этом, и сейчас думаю, что там дело было не ладное с подсчётами. Что касается губернии, у нас были списки, которые шансов пройти не имели, так как мы массу не проработали. Был у нас очень сильный работник тов. Миллер, рабочий, прекрасный оратор, но мы не имели времени проработать нашу массу. Центром внимания был Севастополь и отчасти Симферополь (правительственные учреждения). Не проработав массы по всей губернии, мы не имели шансов на то, что мы пройдём в Учредительное собрание, и в сущности говоря сами выборы нас не очень интересовали.

Фактически важна была агитация, которую мы проводили, противопоставляя свою программу при избирательной кампании.

С места: Интересно число голосов, которое получили эсеры.

Островская: Даже не интересовалась.

Т. Гавен: Приблизительно 17 тысяч Бунаков, 11 тысяч большевики.

Т. Островская: И 5 тысяч меньшевики.

Т. Островская: между прочим, такая вещь; я предлагала Величко, чтобы потопить Бунакова, и чтобы кандидатура прошла революционная, соединиться, конечно, ясно, что я не могла большевистскую кандидатуру уступить левым эсерам, поскольку эта кандидатура была партийная, а не личная. Мог быть один исход: Величко мог отдать свои украинские голоса. По губернии у нас не было сил и времени работать. Ведь вопрос был в том, чтобы проработать основную массу в Севастополе и всё, что можно было, мы туда дали.

Посмотрите, товарищи, как масса сама, в сущности, организовалась. Тимофеева была случайным человеком, пришла на минутку и ушла. Вот такой маленький и скромный Макшанчик, ведь он, фактически, сам всю работу проводил. Достаточно было туда дать действительно грамотного большевика, который мог бы организоваться. И если бы у нас было столько сил сколько у эсеров, у нас работа пошла бы быстрее.

[xv]Офицерство, всякого рода попытки всероссийского «вече», затем партия меньшевиков, опирающаяся на портовых рабочих, имевшего в качестве лидера старого Шлиссельбургского узника Канторовича, который попал в Шлиссельбург за флотское восстание, в котором он участвовал в качестве активного работника. Затем Пескин в качестве главного фактического работника этой организации и Соболев – честный противник. Тов. Макшанчик забыл рассказать нам то, что он рассказывал неоднократно, что, когда пошла травля Ленина о том, что он шпион, подкупленный Вильгельмом, так вот этот самый Соболев выступал и определённо говорил, что это чушь, что Ленин старый революционер, что шпионом он быть не может и прочее. Что касается Канторовича, а то, у него было больше морального авторитета, но, во всяком случае, он был политически совершенно оформленный и знающий человек.

Но его слабым местом были записки. Поскольку у него была слабая историческая позиция, записок он не любил. Зная его слабое место, его забрасывали записками, желая его этим изжить. Этим объясняется то невероятное количество записок, которые я получила на кораблях, так как они решили и меня изжить этими записками. Я же была им только благодарна за записки, они были для меня крайне выгодны, так как давали возможность развернуть нашу большевистскую позицию.

Эти записки характерны тем, что они показывают уровень сознания тогдашней матросской массы. Эти записки относятся к тому времени, когда партия выходила на легальное положение, это было приблизительно месяц спустя после начала моей работы. Т. Макшанчик сохранил записки с «Воли». Я вчера с тов. Заславской вспомнила, как тов. меня одну не пускали.

Всегда кто-нибудь меня сопровождал (случайно это было, или нет, не знаю, но всегда со мною кто-нибудь был). Вот почему у тов. Макшанчик сохранились записки. Все они записаны коротким малограмотным почерком.

Читает записки[xvi].

Что было у эсеров. Эсеры имели очень сильных работников, из которых я чаще всего встречалась с Бунаковым. Он был непосредственно связан с центральным эсеровским правительством в Питере, получал непосредственно оттуда руководство и определённым образом знал, что делал; в его распоряжении была большая организация и несколько довольно сильных работников. Персонально я их не помню, но знаю, что был Сахаров – очень грамотный эсер. Баккал[xvii] – лидер Советов. Он себя считал левым, но я его как левого никогда не воспринимала, разницы между Бунаковым и им не видела.

Затем Бируля и Помпуло; я даже не различила кто из них меньшевик, кто эсер, до такой степени они были объединены с меньшевиками в своей тактике против нас. Затем трудный и тяжёлый момент в работе был связан с развивающей анархистской пропагандой. Приходилось выяснять с матросской массой, чего хотят большевики, какова их позиция, задачи, за которые они борются. Тогда масса определённо влияла на центр. Тов. Макшанчик говорил мне, что кажется, там был Басов, но я называю только тех, в ком я уверена[xviii].

Вот резолюция о текущем моменте линейного корабля «Три Святителя», о котором тов. Макшанчик говорил, что он был вначале монархическим, затем стал оборонческим и в сентябре уже определённо большевистским. Они сами написали её. (Читает).

***

Резолюция команды линейного корабля «Три святителя» об отношении к войне.

«Вполне понимая, что буржуазия лишь под давлением пролетариата уступает одну за другой свои позиции, мы протестуем против тех недостойных приёмов буржуазии, которые она открывает, чтобы задержать дальнейшее развитие русской и всемирной революции.

Приветствуем Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов и Всероссийский съезд рабочих и солдатских депутатов за их авторитетное для всей демократии слово об отношении к войне. Всецело присоединяемся к нему.

Свободная демократическая Россия не желает порабощения других народов, не требует захвата и контрибуции. Как яркий светоч мира она указывает путь к свободе и братству народов всего мира».

Председатель судового комитета линейного корабля «Три Святителя», радиотелеграфист А. Макшанчик.

Апреля 6-го дня 1917 года.

***

И вот на этом самом реальном отношении к захвату крестьянами земли, мне удалось одержать первую значительную победу над эсерами в большой схватке с Бунаковым. Это не было заседание, это был большой митинг в цирке Труцци, на котором Бунаков выступал с докладом о земельном вопросе. Я помню инцидент. Он играл на инстинкт крестьян, он говорил, что крестьянин, получив землю, дерном обложит, святой водой окропит и т. д. А когда я поставила вопрос по существу, что крестьянские комитеты должны брать землю сейчас у помещиков, то он говорил, что силой брать нельзя, надо ждать Учредительного собрания. Когда я сказала, что землю нужно брать немедленно, и что нужно дать возможность не только взять её, но и дать возможность обработать, дать и инвентарь, передать всё в введение крестьянских земельных комитетов, чтобы они распределили её среди крестьян, тогда песенка эсеров была спета.

Против декламационных фраз, поз и выжидательных обещаний, была выставлена ясная деловая программа действий и конечно эта программа победила. Это был большой перелом и Бунаков чувствовал, что его авторитет поколеблен. Это был решительный момент нашего сражения, нашей победы над крестьянской массой по аграрному вопросу. Из памятных событий надо ещё отметить вот какое (возможно, что память мне изменяет, что я ошибаюсь, но это не удивительно, в виду той лихорадочной работы, которая проводилась нами): тов. Макшанчик говорил, что каждый день нас приглашали на корабль, всюду надо было поспевать и бывало лежишь в изнеможении и тебе ехать туда. Это была большая работа, которая являлась фактически массовой пропагандой, организацией нового массового сознания рабочих, проработать которое, углубить, было нельзя, но отличительным методом нашей работы было то, что мы брали ситуацию исторического положения сейчас, брали отношение различных партий к этому вопросу, на основании партийных документов, на основании цитат из партийных газет и доказывали историческую несостоятельность, тактическую ошибочность и вредность для масс в разрешении основных вопросов, поставленных революцией: о ликвидации феодализма в России, о захвате земель, о мире, о хлебе и т. д.

И на этом мы воспитывали массу. Но, конечно, 28 000 матросов воспитать одному человеку нельзя при помощи хотя бы и таких товарищей, как тов. Макшанчик, который, как вы видели, вполне ориентировался, и мог воспитать свой округ товарищей, но для массового выступления у нас не было сил.

Этим объясняется то, что я запросила двух интеллигентных работников, которые могли бы выступать с докладами и на дискуссиях. Приходилось проделывать большую, лихорадочную работу по сдвигу и охвату масс.

Если Канторович был честным врагом и держался добросовестно (он меня прикрыл от ареста, и я уцелела благодаря ему[xix]), то Бунаков был гнусным и подлым противником, другими словами его не назовёшь. Всё время приходилось бороться на нескольких фронтах: с одной стороны воспитывать массу, разъяснять ей правду, а с другой смотреть, чтобы Бунаков за спиной не устроил пакость. Это отношение к политической работе у нашей массы преломилось по-другому. Я помню, как часто приходили матросы в комитет с тревожными слухами, что меня избили, арестовали. Меня они очень держались и отношения с массой были очень хорошие. У нас была опасность предательского шага, потому что действия противников носили определённо погромный характер, и они натравливали свою массу на другую часть массы, которая стояла на другой политической позиции. И в это время, когда наша работа развернулась широко, когда всё больше и больше возрастал спрос на большевиков, в это время, по-моему, было представлено так: явились матросы из Румынии с «Потёмкина» и нашли на прежних местах судей Шмидта, палачей. Они их арестовали, а положение было такое, что мы имели в массе большой авторитет, я думаю, что это было в декабре, до борьбы с самосудами.

Всё это я делаю беспорядочно, мне было легче проводить работу, чем рассказывать о ней. Вчера мы с т. Заславской и т. Жуковым вспоминали, когда появился Пожаров.

В ответ на запрос, что нужен матрос для работы в массе, так как эсеры политически меня бить не могли, так как я была достаточно грамотна, чтобы разбить, их лжеутвержденная[xx] историческая позиция была осуждена, но он и пустил слух среди матросов, что, мол, баба хочет командовать. До нас такие вещи не доходили. Мы знаем случай, когда жена доктора Никонова отправилась на северную сторону, назвалась моей фамилией, и провела эсеровскую точку зрения под именем Островской. Вот с какими противниками мы имели дело. Этот приём борьбы, который ни один политический деятель не приемлет, так как выступление не личное, а партии, выступать от имени противникам – приём недопустимый. В таких случаях матросы негодовали, грозили бить, и приходилось их удерживать. Мы не чувствовали в данный момент, то обстоятельство, что руководителем партии является женщина[xxi], может помешать углублению нашего влияния, но я лично учитывала, что надо иметь матроса и передавала через т. Макшанчика, и через других товарищей, чтобы нам прислали балтийца матроса, который мог бы выступать, говорить. И вот появился Пожаров, приблизительно, вероятно, в октябре. Сейчас я не припомню в конце октября или в начале ноября.

Тов. Гавен: В Симферополь я приехал 3-го и через одиннадцать дней я был в Севастополе, а Пожаров был задолго до меня.

Тов. Макшанчик: Я передал записку Свердлову в сентябре месяце, вероятно, в конце.

Тов. Островская: Я получила извещение, что послан матрос-кронштадтец, могущий выступать в массе, и вслед за этим появился сам Пожаров, о котором я уже говорила. К тому времени, когда вернулись потёмкинцы, Пожаров уже был в Севастополе. Результат появления потёмкинцев и того, что они нашли судей Шмидта на прежних местах, получился такой: матросы этих арестовали и представили в [Севастопольский] Совет, Совет был меньшевистский [и] с. р. Я не помню сейчас, кто были у нас в исполкоме. Во всяком случае, было очень немного, влияния в исполкоме мы не имели, и в исполкоме до самого последнего времени главную роль играл Бунаков, к которому прислушивались, и который являлся силой. Когда [в] Совет[xxii] получили арестованных, они продержали их недели две, а затем выпустили их обратно. Тогда матросы, убедившись, что никакого правосудия нет, [его от] меньшевистско-с.-р. Совета не дождаться, стали расправляться с этими арестованными сами. Я не считаю исторически важным, где начался первый самосуд, на каком миноносце.

Очевидно Гард… …[xxiii] был анархическим центром, а штабом всего этого был полуэкипаж. Нельзя сказать, чтобы полуэкипаж был весь анархистским, но там очень сильны были анархистские течения, там анархисты добивались проведения своих собственных постановлений.

Каково было отношение к самосуду нашего Совета. У нас вопрос стоял так. К этому времени мы имели за собой значительную большевистскую массу. К этому времени, 30 ноября, я не помню точно, когда Гавен приехал, но, во всяком случае, он уже был, потому что уже формировались отряды на Дон, и наша фракция принимала участие.

Советская фракция состояла из 63 человек, из которых только[xxiv] 19 осталось. Остальные ушли с отрядом. Я сообщила товарищам, в частности товарищу …[xxv] , писала в Питер, что Севастополь горд тем, что поставил своих черноморцев, но плачет по ним. (Читает)[xxvi].

Так вот, самосуд это один из моментов, который решал вопрос исторически, потому что положение было такое: влияние в массах было наше, Совет был в руках меньшевиков и с.-р. Вот в этой записочке я и сообщала в ЦК, что на днях будет переизбран в Совет, но не партийной кандидатуре, а по наказу. Наказ, к сожалению, не сохранился. На 30-е ноября было назначено переизбрание Совета, но самосуд, по-моему, происходил раньше, и вот когда самосуд начался, вопрос стоял так: нам нужно было во что бы то ни стало переизбрать Совет, чтобы мы получили возможность иметь вновь большинство, чтобы Совет был фактически нашим. Но сделать это было невозможно, потому что делегатский состав судов не был нашим и делегаты, которые лично выражали физиономию флота, и отражали по существу массы, нам нельзя было вести против них агитацию, и у нас был такой способ. Мы вышли из состава исполкома, оставшись членами Совета, ибо наша популярность уже была так велика, что если мы выйдем из Совета, то этим самым мы сведём на нет этот Совет. К этому времени я опять списалась с ЦК. Была прислана делегация за хлебом. Делегация эта была мешанная, там были меньшевики и анархисты, а вторая делегация, в составе которой находился т. Шерстобитов, эта делегация нам очень помогла нашей большевистской агитации.

И вот, после бурного заседания, на котором я огласила наше заявление[xxvii], что мы выходим, потому что не желаем брать на себя ответственность за то, что Севастопольский Совет будет служить прикрытием контрреволюции, не желая разделять моральной ответственности, мы из исполкома уходим, оставшись в Совете. Смысл заявления таков, как я вам передаю, и подписано председателем фракции большевиков Островской, напечатано 11 декабря. И вот после этого начинается фактическая борьба за власть, не тогда, когда мы объявили в октябре. Мы тогда получили радиотелеграмму о том, что мы тоже взяли власть. Меньшевики и с.-р. посмели возражать. Бунаков же тогда пытался пустить провокацию, выступить в Совете в этот день, попробовал науськивать матросов на требования: квартиры, хлеба, всеобщего обучения – одним словом, выполнение нашей программы.

Тогда мне пришлось ответить, что это всё будет, но сейчас взята власть, борьба только начинается, работа очень сложна и требуется не поддаваться на провокации и доверять партии. Это было декларативно взятие власти, а фактически началось тогда, когда мы вышли из Совета.

У меня, несомненно, какая-то хронологическая путаница, мне кажется, что самосуды начались раньше, во всяком случае, когда мы ушли из исполкома, и когда арестованные были выпущены, матросы стали расправляться с офицерами, которые были замешаны в дело Шмидта сами. И вот мы получили уже в комитет партии от меньшевиков и с.-р. приглашение присутствовать на соединённом заседании партии по поводу 15 самосудов, произведённых матросскими массами.

Замечания с мест: 21 самосуд.

Т. Островская: Нет, тогда было только 15. Когда мы пришли на это заседание, я его здесь уже описывала. Это было специально созванное делегатское собрание представителей от судов, на этот только случай, весьма решительно настроенных. Были: я и Пожаров, был, по-моему, [меньшевики] Пескин, Канторович, а затем был Баккал от с.-р. Здесь было наше определённое выступление против самосудов и полное молчание меньшевиков и с.-р. По этому поводу они не решились совершенно высказаться. Было решено, что будет временный революционный комитет: мы взяли на себя организацию революционного комитета. Тут мы очень тяжело и очень болезненно почувствовали анархию. Вопрос стоял так: 30, 40, или 50 было самосудов, это, по-моему, исторически несущественно, вопрос стоял так: или мы с анархией сладим, и тогда власть Советов будет утверждена, или же это будет для нас камнем преткновения, с которым мы не сладим, и тогда будет разлив. Разлив такой, который таких идейных анархистов, как Мокроусов, совершенно затопит. Грабежи, убийства, пойдут широкой волной и тогда, конечно, неизбежна реакция и офицерство неизбежно пойдёт к власти в Севастополе.

Вообще положение в Севастополе было такое, что овладеть массами большевикам, по моему мнению, так как мне приходилось выявлять в качестве партийного, так сказать, партийного оратора и руководителя, было не так трудно, но очень трудна была борьба с анархическими течениями, которые развивались. И в Питере они давали себя чувствовать, но там они были, действительно, большим серьёзным препятствием для работы, а у нас в Севастополе мы чувствовали это гораздо сильнее чем с.-р. и меньшевики; меньшевики совершенно не чувствовались.

Вот, например, моё письмо, которое было написано тов. …[xxviii] и которое сохранилось у тов. Макшанчика от 30-го ноября. 30-го ноября я пишу товарищу …[xxix], что меньшевики сошли окончательно со сцены. 30-го ноября их уже совсем нет; а вот анархистов приходилось чувствовать очень сильно и при том в массах.

Теперь, товарищи, каковы же были лозунги, директивы партии, с которыми я была послана в Севастополь. Они были таковы же, как и для всей России: не брать Советов, не брать власть, а завоевать большинство. Вот почему т. Заславская не понимала, как это я выступала за то, что не надо брать сейчас власти Советов. Советы тогда представляли собой взбаламученное море, влияние наше было не осознанно массами, анархические течения были очень сильны. У Мокроусова ещё до сих пор остался привкус от того, что мы не хотели его принимать своим. Он считал, что анархисты и большевики – одно и то же. В это время у нас были расхождения; власти Советов он не признавал, это был идейный анархист – не громило, человек, который идейно вёл работу, но у нас были с ним серьёзные расхождения.

«Мы признаём власть Советов, как форму организации борьбы, как военную форму организации борьбы, но власть Советов как таковую мы не признаём»; и он проповедовал и мне лично говорил. Я пыталась воздействовать на него, что, безусловно, было возможно. Он мне лично говорил и проповедовал в своих массах: «Никакой власти, полная свобода личности».

Теперь также у нас был лозунг: завоевание крестьянства. Земля и инвентарь немедленно должны перейти в руки крестьянских комитетов. Затем лозунг Учредительного собрания, как лозунг, на котором должно было выявиться нежелание оборонцев вообще на это дело идти, и затем, лозунг мир – мир во что бы то ни стало; мир без аннексий и контрибуций. Вот с этими 4-мя моментами я приехала в Севастополь, с тем, чтобы на этих моментах организовать сознание матросских масс.

Я уже [в] прошлый раз говорила, почему центр внимания был обращён на флот. Центр внимания был обращён на флот потому, что флот представлял из себя боевую единицу, угрозу военной силой, опасность контрреволюции, и препятствие для проводящейся нашей борьбы за войну войне.

Вот эти директивы, с коими мы, партия, стали работать и во флоте. Я совершенно уверена, что и первая делегация, о которой здесь говорил Макшанчиков, она была послана с ведома большевиков, и всерьёз заявляла о необходимости проработать Черноморский флот. Насколько мне помнится, мы решили заняться флотом как раз с момента выступления большой делегации Баткина, которая наделала много шуму, и которая выявила крайне контрреволюционное настроение в Черноморском флоте. Я уже тут говорила, как я проникла в Севастополь. Вот в этой записочке, которую т. Макшанчиков наметил, тоже стоит сообщение ЦК о том, что мне удалось под предлогом лечения пробраться в Севастополь. Выехать обратно нельзя, не пускают меньшевики. ЦК дал мне командировку на 18-е апреля.

Вот интересен характер приглашений на корабли, несколько экземпляров этих приглашений сохранилось у тов. Макшанчикова. После первого выступления, после первого проведения меня, при помощи, при благосклонном участии с.-р., членом Севастопольского Совета, у нас пошёл целый ряд приглашений на корабли. На какие корабли, это не так существенно, а вот зачем. Главным образом приглашали по текущему моменту, попадались приглашения и по аграрному вопросу. Основная борьба наша с с.-р. была по отношению к войне, а затем по вопросу о земле и мире.

Чем объясняется огромное количество членов партии с.-р. Тем, что партия на своём плакате имела лозунги «Земля и Воля», и этот самый почтеннейший Бунаков, о котором нам тут рассказывал Борисов, что он репетировал свои речи перед зеркалом, он держал огромные матросские массы, которые на 85% состояли из крестьян, в подчинении себе, именно самой страшной демагогией, такой аляповатой демагогией в вопросе о земле. При чём они только обещали, дразнили, а давать не собирались.

Так что борьба, фактически, была 7 суток. Это была серьёзная напряжённая борьба за удержание власти, потому что анархисты были очень сильны. У них в руках были военные силы, а у нас, фактически, никаких сил не было, потому что украинская [Центральная] Рада, которая сидела в Киеве, имела у себя военный центр, распустила наши войска. К этому времени были [её] приказы, что все черноморцы, которые пробыли 7 лет на флоте, могут уйти. Флотский комитет, добровольно наёмные вопросы и наши военные части получили тоже распоряжение от Рады (представителем Рады был Понятовский). Они издали приказ, в результате которого у нас потянулись почти все войска из Севастополя. Это было стихийное движение и ничего нельзя было сделать. Я сама убеждала солдат: «Подождите, пока придёт смена». Выносились резолюции, но ничего нельзя было сделать, так как у нас не было вооружённой силы, на которую мы бы опирались. Было сильное анархическое влияние в подпольных слоях масс. Когда мы боролись с самосудами, когда мы прибегали к помощи наших лучших товарищей, я смутно помню, например, тов. Ярчечского, матроса из подводного плаванья, наиболее сознательного большевика в Ленинграде. Он был хорошим оратором и хорошо писал статьи, и когда я ему говорила: «Товарищ, вы поговорите с массой, объясните, что мы сломаем революцию если не установим порядка, если помимо революционного комитета будет производится расправа, стрельба и помимо нас, через наши головы будут действовать, тогда мы не удержимся и власть большевиков будет сорвана», – он мне ответил: «Мы вам абсолютно доверяем, но никакой матрос не пойдёт против матроса в защиту офицера». И вот тогда я столкнулась с массовой круговой порукой. Мы знали, что действует какая-то группа анархистов, мы знали, что стоит сказать, что товарищи заблуждаются, что они не правы, и мы это ликвидировали.

Но матросы были неуязвимы и ни один из них не выдавал участников [самосудов], несмотря на то, что я говорила, что никаких мер насилия не будет, что самое большее, что может быть, что мы договоримся, чтобы они временно уехали из Севастополя. Но мы от них ничего не могли добиться. Я обращалась к товарищам Макшанчику и Б…[xxx], они говорили, что ничего не знают. Семь дней мы энергично боролись с самосудами, и не знали удержим ли мы власть или анархисты нас потопят. Каждый день мы ждали с трепетом: удалась ли нам сегодняшняя агитация, которую мы вели, удалось ли нам убедить товарищей прекратить анархию.

Что касается охраны города, то приходилось прибегать к так называемым благонамеренным кораблям. Я лично ездила на «Волю» и говорила: вы также заинтересованы в установлении порядка, помогите нам в установлении порядка, помогите нам установить порядок, пороховые погреба не охраняются и если вы не возьмёте охрану сторожевых постов, то мы рискуем, что весь район будет взорван от окурка папиросы.

Я помню, что мне один офицер с «Воли» ответил: «Вы сами заварили кашу, а теперь обращаетесь за помощью к нам». Я ответила: «Если вы так смотрите, мы обойдёмся без вас».

Нам нужно было силою власти революционного комитета всё-таки заставить без нас никаких судов не производить.

Нужно было охранять тюрьму. Арестованные сидели близко от экипажа, их нужно было перевести в другое место. Было совершенно ясно, что ни один матрос не будет стрелять в матроса невооружённого, и, если мы будем перевозить арестованных под охраной матросов вооружённых, мы рискуем вызвать братоубийственное кровопролитие. Решили нагрузить арестованных в автомобиль, вокруг их стояли невооружённые матросы, в надежде на то, что невооружённых не тронут, и таким образом арестованных удалось перевезти в тюрьму другую, где они были близки к нашей охране. Кто распоряжался, я не знаю.

Тогда, когда «Воля» спустила флаг, когда Тираспольский полк заявил, что придёт с разрешения высшего командования, тогда мне пришлось ехать в Смольный добиться, чтобы нам выслали военные части для поддержания борьбы[xxxi]. У нас оружия для солдат и матросов не было. У меня была такая задача: добиться разрешения посылки Тираспольского полка к нам и получения определённого количества винтовок и патронов для вооружения наших матросских масс. С этим я выехала в Питер, как раз в тот день, когда утром «Воля» не подняла флага и тогда мы считали, что массой овладели. Пришла в Смольный к Свердлову, меня вызвал Ильич. Он позвонил Подвойскому, чтобы он распорядился об отправке в Севастополь Тираспольского полка и о выдаче нами соответствующего количества вооружения. Не знаю какого числа это было, но думаю, что это был канун Нового года.

Все работники Севастополем очень интересовались.

За это время работа партии кардинально изменилась. Многие товарищи расспрашивали меня и лично хотели поговорить, и результатом этого было собрание активных большевиков на Питерской стороне. У нас Севастополь очень точно отражал положение революции в центре. В Питере было положение тяжёлое; было анархистское влияние и город был на военном положении. На этом собрании выступления звучали так: удержимся ли мы, или нам придётся погибнуть, как погибла Парижская коммуна и мы послужим знаменем дальнейшей борьбы. Я помню, что я, будучи под впечатлением нашей победы над украинским националистическим течением и анархическим течением, выступила с приветствием от Черноморского флота, большевистской партии и говорила о том, что мы совершенно не собираемся гибнуть, что у настроение у нас боевое, что меня сюда послали за оружием и солдатами, и что партия выйдет из этой борьбы победительницей, потому что она опирается на массу Черноморского флота и проч.

После собрания наутро я отправилась в Смольный. Напряжение было огромное в работе в Севастополе, говорили по несколько часов в сутки, большое чувство ответственности, правда, я была не одна, было ещё несколько товарищей, но тем не менее эта работа исчерпала силы и, кроме того, я должна прямо сказать, что борьба с самосудами мне очень тяжело далась. И не только было тяжело то, что приходилось убеждать массу, которая не могла понять вообще, что это политически вредная вещь, но отчасти и такое отношение, что хотя, мол, и вождь большевик, но в женщине оказалось мягкосердечие, не было чувства, что меня понимают в этом отношении. Ясно было, что, либо мы, либо анархия, и в результате – контрреволюция: и вот следствием переутомления, когда задача была выполнена – я хлопнулась. У меня случился казус неприличный для политического деятеля – обморок на улице. Когда я явилась в Смольный, Свердлов отправил меня в порядке партийной дисциплины в санаторий Х…[xxxii] Я попробовала возражать, но я знала, что есть там в Севастополе Шерстобитов, очень популярный среди матросской массы[xxxiii], есть Пожаров, успевший за это время завоевать настоящее уважение среди матросской массы, среди рабочих, есть Финогенов, так что было на кого опереться, и я подчинилась приказу и поехала в санаторий. Там я лежала до момента, когда начал наступать Вильгельм на Псков. Потом я вернулась в Питер, получила приказ от Якова Михайловича ехать в Севастополь, но вместе с тем, я пошла к Гусеву, предложила свои услуги. Он меня спросил: «Кто вас знает?». Я сказала, что Свердлов. В результате меня назначили секретарём ставки. Я рассказываю, потому что товарищи находили, что это интересно. В ставке нас было 2 работника. Работа была доверительного характера. Было совершенно ясно, что ни о какой войне речи быть не может, что разговоры эсеров о вооружённой силе – пустая болтовня, когда они организовали дружину, они требовали припасов, денег и т. д.

А когда нужно было двинуть под Нарву силы, то сил никаких не оказалось. Был там молодой эсер, который явился в ставку и рассказывал турусцы на колёсах, а когда пришла телеграмма, то мы ничего послать не могли. Для меня было ясно, что они сформировали эту дружину для своих надобностей, а не для боевых целей, для защиты.

Я могу сказать, что рабочие, которые шли на фронт, были вооружены громадным порывом защиты против войск Вильгельма, но умения никакого не было. В вагонах уже было достаточное количество раненых, потому что не знали винтовки. Из всего этого было ясно, что никаких разговоров о войне не может быть, и когда товарищ Ленин поставил вопрос, что Брестский мир необходим, для меня было ясно, что никакого вопроса о войне не может быть, так как для поддержания борьбы нет сил никаких.

Поскольку я убедилась, что в ставке делать нечего, я сказала Якову Михайловичу, что я лечиться не поеду и меня назначили на эвакуацию Ленинграда. В Севастополе дело двигалось дальше и помимо меня, но совершенно неожиданно месяц спустя после эвакуации Ленинграда, я получила телеграмму (или была вызвана по прямому проводу в Москву), о том, что считают необходимым послать меня в Севастополь, так как наступление немцев делается угрожающим, а флот под влиянием меньшевистской агитации не желает уходить из Севастополя. Яков Михайлович считал, что мой авторитет будет достаточно силён для того, чтобы заставить эти суда уйти.

Я тогда говорила, что считаю необходимым чтобы кого-нибудь из матросов прислали. Прислали тогда т. Баранова. Когда мы с тов. Барановым вышли, то мы по пути к…[xxxiv] встретили ряд эшелонов вернувшихся наших отрядов, и мы двинулись в [Новороссийск][xxxv], где нашли эвакуировавшиеся суда. Почему они ушли. Мне сейчас кажется, что они ушли потому, что ушли миноносцы и линейные корабли, просто они не решились остаться без охраны. В это время у меня уже связи с флотом никакой не было. Я была чрезвычайно поглощена наступлением Вильгельма, вопросом о Брестском мире и спасением, просто, спасением ленинградских рабочих масс. Предполагалось так: женщин и детей вывести и бороться за каждый камень, за каждый дом.

В Новороссийске я застала такое положение. Саблин с мандатом Совнаркома[xxxvi], Совнарком был очень авторитетен в массах, авторитет Совнаркома перенесли и на Саблина, Саблин поднявший Андреевский флаг, единственный авторитет среди матросских масс, которые потеряли все связи свои, которые растерялись, и не знали ни что делать, ни как им делать и не имели вождей в своей среде. Тогда я написала в Ленинград, это я уже кончаю свои воспоминания, – в ЦК партии, что считаю, что нельзя оставить Саблина единственным руководителем, к тому же облечённым авторитетом партии. В то время он спекулировал мандатом Совнаркома, зажимал всё более и более матросские массы в кулак, и, по моему мнению, определённо не был настроен революционно. Я писала, что необходимо назначить К…[xxxvii], который был представителем большевистской партии, был связан с нею и мог противопоставлять свой авторитет Саблину. О себе я писала, что моя кандидатура отпадает, так как самосуд масса приписала мне лично по своей политической неграмотности. Совершенно она не могла понять, что перед нами стояла, или самим овладеть, или наша власть падёт; так что всю эту штуку они приписали мне.

***

Т. Островская: Товарищи, я должна сказать, что никаких конспектов я не приготовила и мемуаров у меня нет. Я буду говорить в начале больше, чем потом, когда лихорадочная работа захватила, и когда, что было вне работы стёрлось в общей обстановке, а не в частности определённых, чётких, которые могли запомниться.

Сегодня у меня будет беллетристика, потому что самый выезд носит беллетристический характер.

У нас воспоминания были так: начал тов. Заславская, которая характеризовала обстановку Севастополя в общей широко-обывательской среде, затем мы перешли к матросской массе, которую показали определённо и чётко тов. Тихомиров, и для отражение социал-демократической работы. Затем мы имели возможность [в] прошлое воскресенье наскоро организовать собрание с стенографистами, чтобы захватить Мокроусова, который сейчас уехал, и таким образом, для меня самой стало ясно видно, в каких чертовски трудных условиях пришлось работать, когда появилась анархическая группа.

Сегодня мы имели в виду, что тов. Семёнов расскажет, как жили эсеры и как они работали. Теперь перейдём к тому, как работала наша партия, которая уже послала своих работников с определёнными директивами, с определённой линией. Задание я получила от тов. Свердлова, который был секретарём Центрального Комитета партии, незадолго до событий июльских дней[xxxviii]. Задание носило такой характер: я сама была вызвана в комитет и, как сейчас помню, краткий разговор. Яков Михайлович спросил: «Вы работали среди моряков Черноморского флота?». Говорю: «Да, работала, в 7-м году». «Знаете матросскую массу?». «Немного знаю». «Хотите поехать в Черноморский флот?». Я, конечно, сказала, что очень хочу. «Ладно, готовьтесь в командировку».

В это время, что у нас было за представление о Черноморском флоте. Мы знали о настроении Черноморского флота по делегации Баткина. Баткин появился в Ленинграде, тогдашнем Питере, выступал [за продолжение войны] с большим треском в цирке, не в цирке Модерн, где выступали тов. Троцкий и Ленин, где был наш штаб, а в цирке Чинизелли. Надвигались июльские события.

Я помню разговор: кажется тов. Лилина мне сказала: «Чего вы торопитесь, подождите чем кончится эта демонстрация, как проявят себя меньшевики и эсеры; тогда поедите». Я задержала свой отъезд до демонстрации.

После демонстрации наш Центральный Комитет был на нелегальном фактически положении. Помещался он в какой-то школе, где тогда секретарём официальным, генеральным, был Я. М. М. Свердлов, а помощником его была Е. Д. Стасова. После июльских дней комитет помещался в школе, я не помню названия этой школы, только помню длинные большие коридоры, где в закоулочке сидел Свердлов, а секретарём вместо Стасовой была В. Р. Менжинская.

Когда я пришла к Я. М. и говорю, что завтра я еду, какие директивы, он посмотрел на меня и говорит: «Какие вам нужны директивы. Вы знаете какое время мы переживаем, матросскую массу тоже знаете, поезжайте и действуйте». Я поехала действовать. Явки оставались в руках Е. Д. Стасовой. Может быть, я их получила до июльских дней, но получила я их от Е. Д. Их было 3: одна была к рабочему Ржанникову в Севастополь, вторая явка была к капитану Богдановскому, школа лётчиков на Каче, по-моему, это было. За этот период я ручаюсь за каждую букву. Третья явка была к Миллеру, в Евпаторию, к политически амнистированному, четвёртая не явка, а адрес, это было в Симферополь, не помню какая это улица, не то Цвибак, не то, кто другой кажется, вместо …[xxxix] остался Цвибак.

Приехала я в Симферополь. Нащупывала раза два-три, как что, где парень. Жил он в татарской части города, страшно конспиративно. Сидят как мыши в щелях, нос высунуть бояться. Это было после июльского разгрома в Питере, а у них это было после разгрома организации в Севастополе. Нашла я этого паренька, говорю ему, что мне нужно связаться с Севастополем.

«– Никакой возможности, абсолютно безнадёжное дело, ничего там нет, всё разгромлено, все разъехались – одним словом, ничего.

– Ну, как всё-таки написать можно.

– Написать можно, но там контрразведка не пропустит».

Тогда по этой явке Ржаникова пишу письмо, вроде как старая возлюбленная. Это старый тип переписки, который был у нас очень принят: дорогой мой, я приехала после стольких лет, я жду, как тебя увидеть. Дай адрес – остановилась я у двоюродного брата Островского, который работал, кажется, в аптеке. Квартира была благополучно. Жду, жду, очень долго и никакого ответа. Я иду опять к пареньку, вид у меня тоже был конспиративный. Говорю – надо как-нибудь связаться с Ржаниковым. (Почему-то с капитаном Богдановским я не так стремилась связаться). Паренёк говорит, что какая-то торговка возит продукты в Севастополь, через неё можно переслать письмо. Написала я Ржаникому полуконспиративное письмо, два раза писала: наши родные помнят, посылают к нему.

Мне сказали, что единственный способ попасть в Севастополь, чтобы какой-нибудь из местных жителей там хлопотал. Получила ответ, смысл был такой. Никаких возможностей получить поддержку нет; организации нет, работы нет. Есть отдельные товарищи, с которыми редко видится. Всё в руках эсеров и нет никакой возможности туда проникнуть. Они были бы страшно рады получить известия, что они совершенно отрезаны и т. д.

Я опять отправила письмо, что он всё-таки, должен что-то сделать, и решила ехать в Евпаторию к Миллеру. Миллер, оказывается, поехал на конференцию в Симферополь. Я тогда обратно: приезжаю на конференцию и говорю Миллеру: так и так, надо попасть в Севастополь. Он очень энергично работал в Евпатории. Миллер всецело был занят в этой организации, и особенно полезным в данном случае быть он не мог быть, так как был очень поглощён Евпаторией. Он меня познакомил с Богдановским[xl]. Когда он меня с ним познакомил, с Богдановским. Когда он меня с ним познакомил, я ему говорю, что Е. Д. Стасова, мол, и т. д. дала к вам явку. «Я, – говорит, – ничего не знаю, никогда большевиком не был, при чём тут я». Я ему показываю явку. Я вижу, что парень до смерти перепугался. Я ему говорю, что бывают ошибки, но, во всяком случае, вы меня с кем-нибудь познакомьте. Я, наконец, просто очень больна и мне нужно поехать отдохнуть в Крым после всяких передряг. Я просто, как человек, как товарищ, прошу вас, можете мне дать возможность поехать в Крым после потрясений июльских дней. Вот как выросла болезнь. Не знаю, стало ли ему неловко (был колеблющимся и интернационалистом), но он меня познакомил с [меньшевиком] Соболевым, точно не помню.

Я знала, что засилие с.-р., что 20000 членов, что вся власть в руках эсеров, и я уже сознательно подхожу к этому делу. Да, я и объявление давала, что ищу уроки, чтобы попасть туда; давала объявления, что даю французские и немецкие уроки за стол и занятия, предлагала занятия, в виду того, что мне нужен южный берег Крыма. Я рассчитывала на то, что при моём приличном звании помощника провизора меня запишут как гувернантку. Но ответа никакого. Тогда я говорю этим «товарищам»[xli][-меньшевикам], что это нелепо: я сижу в Симферополе и ничего не делаю, мне нужен южный берег Крыма, [у] вас там заседают эсеры – это обидно, нужно чтобы марксисты их немножко пощипали. Это давало повод думать, что я их единомышленник. Правда по отношению к С[оболеву][xlii] у меня осталось конфузное чувство. Это был честный противник, и я его надула, это не очень морально, но это правильно. Я бы сейчас так поступила, как и тогда. Одним словом, короче говоря, тут разводить нечего, после этой конференции я получила пропуск, при чём я действительно выглядела, тогда, как выдра, меня снимали и провели как амнистированную, и вид у меня был такой, как будто меня действительно выпустили из казематов Шлиссельбурга.

Я поехала, но предварительно я должна сказать о том, что было сделано в Симферополе. Целый месяц я была в Симферополе, сидеть так было совершенно невозможно. Организовала я там группу по сему случаю, большевистскую, к сожалению, я совершенно не помню, кто там был, я знаю, что там был портной поляк северо-западного края или из Польши, точно не могу сказать, но помню маленький, чёрный товарищ лет 28, на вид поляк. Через него была собрана маленькая группа в 12 человек. Мы собрались на организационное собрание. Комнатка была маленькая, величиной с этот стол, где мы оформились как группа.

Открытых массовых выступлений сделать нельзя было, потому что условия работы были таковы, что мы были там совершенно нелегальны. Было единственное открытое выступление и то по глупости меньшевиков и с.-р., на их месте мы бы не позволили выступать ораторам.

В это время я отчаялась, что попаду в Севастополь, решила так: что я организую здесь группу симферопольцев, и тогда я послала извещение, что я спрашиваю директивы, как дальше действовать, до сих пор проникнуть не удаётся. Месяц прошёл, и вот заседание [Симферопольского] Совета. Я не помню, по поводу чего было это заседание. Попала я туда случайно. Был там, как его звали с поэтической шевелюрой (с мест: [меньшевик] профессор Новицкий). Был такой профессор, вдохновитель профессиональной работы. Мы пошли туда только что сорганизованной группой, мы выработали план, связаться с войском, и пошли в Совет за помощью. Пришли и вдруг слышу, как один говорит: что, вот, тяжёлое положение переживает страна, нужно вызвать рабочих на самопожертвование, т. е. они подбирались к тому же, что сейчас проделывают меньшевики в Германии, снижение заработной платы и увеличение рабочего дня. Я тут выступила насчёт того, что единственная жертва, на которую пойдёт рабочий класс, это положить группу трупов между нами и меньшевиками, чтобы никакой связи не было и впредь защищать свою жизнь от соглашателей.

Не знаю, почему они мне дали слово – я до сих пор не понимаю, но впечатление было сильное от этой речи, потому что они не слыхали большевистских речей. Я говорила о задачах нашей революции, о нашей тактике и т. д. Говорила я, должно быть, минут 50. Они растерялись, никто из них не догадался прекратить, и после этого, как я сказала это всё, между прочим и галёрка тут была, мы ушли, никто фамилии не спросил – я просто прошу слова с места и мне его дают.

Дня через два после моего выступления, я получаю одновременно 2 извещения. Одно – это пропуск, другое – это письмо от Якова Михайловича, в котором он пишет, что приехал тов. Б…[xliii] и обрисовывал положение на Черноморском флоте, из которого ясно, что никакой возможности для работы нам на Черноморском флоте, на кораблях, нет. На корабли можно попасть только через судовой комитет. А поэтому мне предлагается вернуться обратно, так как у меня уже готова командировка в Гельсингофорс.

А у меня пропуск в руках. Я потеряла месяц, партийная профессионалка, приехала и жила на счёт партии. Приехать, и не видеть своими глазами Севастополя – это обидно, тем более что я работала действительно среди матросских масс, и мне казалось невероятным, чтобы нельзя было создать перелома. Я решила, что была не была, ослушаюсь на этот раз ЦК и съезжу хотя бы для того, чтобы можно было представить связный доклад о положении. Мне не нравилось паническое настроение в Севастополе; его не было только у одного завода …[xliv] Там была группа большевистски настроенных рабочих, а остальные были совершенно в панике и т. д. Я решила съездить в Севастополь. Потеряю я 2-3 суток, но по крайней мере смогу сделать доклад в ЦК, повидаю отдельных товарищей, и посмотрю, как туда пробраться. Ну значит, решено, сделано. Соболев меня привёз прямо с вокзала в охранку контрразведчиков. На вокзале, там ко мне отнеслись очень недружелюбно, я сразу почувствовала, что попала во вражеский стан. Я уверена, что если бы Соболев энергично не вмешался, то контрразведка меня не пропустила бы.

Я слышала, как они сидели в соседней комнате и грызлись между собой. Дошли до них слухи о моём симферопольском выступлении или ещё что-нибудь, не знаю. Но Соболев заявил, я вам за неё ручаюсь, что вы там ерундите. Словом, меня выпустили. Я прямо с вокзала отправилась к Ржаникову. Поезд приходил часов в 12 дня, и около 2-х часов я явилась к Ржаникову. В Севастополе я увидела такую же картину, какую мне обрисовывал паренёк в Симферополе: разгром организации («там бомбы бросают, там топят, и меня самого купали в порту, там рта не дают раскрыть и т. д.»)[xlv]. Очень жаль, что нет Макшанчикова. После Семёнова ему надо было дать слово. Это матрос-большевик, который уже тогда был большевиком и знал, чего он хочет. Это была [бы] картина дополнительная. Вот этот Макшанчиков оказался у Ржаникова каким-то случайным образом. Словом, когда я пошла смотреть, где был этот комитет, как найти кого и т. д.; за это моё отсутствие, полчаса, к Ржаникову пришла милиция. Ржаникова не было дома; жена встретила меня в тяжёлой тревоге – «уходите, товарищ, вас арестуют». Куда уходить, у меня единственный адрес. И тут Макшанчиков говорит: «Пойдёмте, товарищ, я вас сведу». По дороге я разговариваю с Макшанчиком: какое настроение, как матросы. Он говорит, что очень тяжёлое, большевиков не слушают, рта не дают раскрыть. Есть отдельные большевики, но с.-р. берут власть террором. Я спрашиваю, а что такое с.-р.

«– Да рублёвая партия.

– Как бы мне посмотреть матросов?

– А вот сегодня вечером доклад в [Совете][xlvi] Канторовича для матросов.

– Вот и сведите меня туда».

Макшанчиков свёл меня на ночёвку к [большевику] Клепикову. Клепиков очень хорошо отнёсся, радушно и сердечно, как настоящий товарищ, никакой трусости у него не было. Жил он у чёрта на куличиках, колесили мы с Макшанчиком, заметали след. Очень долго никто не знал, где я живу.

В назначенное время Макшанчик приходит за мной. Это было часов в 5. Пришли мы в Ренессанс, села на стул, слышу Канторович рассказывает о июльских событиях. Нужно вам сказать, что я из Военки (в Питере) шла в тот момент, когда шли наши демонстрация и как раз перед мною прошли моряки, а вслед за ними шла группа женщин, работниц со своими плакатами, абсолютно никакого оружия. И вот тут открыли в них пулемётный огонь. Я сама была очевидицей, случайно не была ранена. Я видела, перед моими глазами упали люди, и я видела, как расстреливали безоружную толпу работниц, шедших с демонстрацией, с лозунгом власти Совета – белый плакат с красными буквами. Когда я прослушала Канторовича, меньшевистский доклад, освещение событий по текущему моменту, я, конечно, не могла усидеть. Я написала записку, чёрт с ним, нужно посмотреть. Масса состояла из 600 человек и это единственный случай, когда можно было показать правильное освещение, большевистское, событий. Я Канторовича не знала, знала только, что он сидел в Шлиссельбурге в 5-м году; я была тогда в Ялтинской организации и никогда его не видела. Уверена, что и он меня тоже не знал.

Вышла я на трибуну и сделала доклад, как полагается. Надо сказать определённо, что, вероятно, потому что впервые матросская масса слышала обоснованный доклад большевика – этим можно объяснить то огромное напряжение, которое я чувствовала в зале. Там были работники, там были товарищи, очень преданные революции, но того, чтобы они дали обоснование в простом понятном изложении, полный охват того, что совершается, масса не слыхала. Я чувствовала, что весь зал встал дыбом, матросы свешивались с балкона вниз. Я решила, что это потому, что они все эсеры, когда в конце моей речи стали кричать: «как фамилия?». Я решила, что всё равно, если меня арестуют, нужно в Гельсингофорс послать другого, должна же партия знать куда я девалась, одна среди матросов, и я решила: всё равно пусть арестуют, – и швырнула, – Островская.

В это время, не успела я закрыть рта, как Канторович сказал, (в это время Канторович был, безусловно, честный враг, не предатель, он меня дважды выручил), он сказал: «Мы в своём кругу привыкли называть её товарищ Нина». Я сознательно рассказываю это, это объясняет, откуда взялась «Нина». В массе слушавших получилось впечатление, что та женщина, которая говорит о войне, зовётся Ниной Островской.

Макшанчик меня взял под крылышко и скорее к Клепикову. Я вижу, что, безусловно, раз меня не арестовали, хлопки раздавались, вижу, что враки, почва для работы есть. Пришли к Клепикову. Я говорю: «Ребята, как хотите, вы мне должны дать связь. У меня теперь пропала охота уезжать». Очень рано утром – стук. Клепиков выглядывает, оказывается, свои, пришёл солдат строевой роты. По-моему, его фамилия была К…[xlvii], он слегка прихрамывал. Он говорит:

«– Товарищ Нина, не пойдёте ли к нам сделать доклад?

– Куда к вам?

– В строевую роту.

– С удовольствием. Сейчас можно?

– Можно».

Мы пошли; приходим – митинг; стоит большой стол на площади, кругом стоят крестоносцы, т. е. ополченцы второго разряда; бородатые мужики. Я влезла на стол и давай рассказывать, что такое война, Керенский, Временное Правительство, какой период мы переживаем, что должны делать рабочие и крестьяне. Понимаете, я чувствую, что люди глотают каждое слово, но я не младенец и понимаю, что нужно торопиться. Я выясняю важнейшие основные вехи, мысли и вдруг, откуда ни возьмись, – офицер. Я не помню его фамилии, но помню, что мне [потом] пришлось его спасти от самосуда. Пришёл элегантный офицер и заявляет:

«– Это что за женщина? Вы как сюда попали?» – я говорю, что гуляла за городом, вижу митинг, зашла.

«– А вы знаете, что это крепость?

– Не знаю.

– Вы находитесь в крепостном районе. Знаете, все эти милые правила: в крепостном районе неизвестная личность. Не может быть, чтобы вы гуляли, крепостной район оцеплен».

Действительно, меня привёл Т…[xlviii].

Я, в сущности, не понимала, что они могут сделать неприятные вещи со мной, Т…[xlix] выходит и говорит:

«– Я её привёл на митинг.

– Ты привёл. Арестовать обоих».

В этот момент масса, недолго думая, хватает типа за грудь и желает с ним расправиться. Мы меняемся положением. Мы меняемся положением. Я говорю: «Товарищи, бросьте его; я вам только часть рассказала, нам нужно только часть говорить; пусть он убирается, а мы будем продолжать собрание».

Я опять влезла на стол и продолжала разговаривать, они вокруг меня стоят, и вдруг, откуда ни возьмись, за моими плечами какая-то женщина говорит: «Как вам не стыдно, вы на ленинские деньги живёте». Это Никонова, старая седая женщина. Она на меня, тянет со стола, а те на неё. Я помню, как сейчас – под другой мышкой книги. «Вы на меня, мы за тебя страдали». «Пущай женщина говорит». Явился [эсер] Бируля. События разыгрываются, возрастают. Я этой массы совсем не знала и вообще с крестьянской массой [не] сталкивалась до февральской революции. Я вижу, что настроение становится свирепое, и кто за, кто против, трудно разобрать. Я только начала с ними разговаривать, но мне заявляют: «Пускай они уходят …, и В…»[l], а я чтобы осталась. Я собираюсь с митинга пойти на заседание [Севастопольского] Совета, они меня не пускают. Вскоре выяснилось, что они меня оберегают. Они не хотели меня отпускать вместе с Бирулей, а мне пришлось их уговаривать, что можно. В конце концов они поддались на уговор и только человек 100 пошли провожать до ворот. Мы пошли официальным путём: вышли из ворот, я демонстративно попрощалась с Бирулей, прохвостом, за руку. А там милиционер: «Пожалуйте в милицию, выяснять личность». Я, конечно, совершенно не имела никакого желания садиться, вижу, что почва благоприятная. Т…[li] мне говорил, что сейчас заседание Совета, что Канторович и все они там. Мне было важно быть на людях. Арест всегда делает шум, и известно, куда человек делся, а так в закоулке, никто не будет знать и видеть. Я говорю: «Если вам нужно личность выяснить, меня очень хорошо знает Канторович, пойдёмте, он может удостоверить».

Мы пошли в цирк Труцци. Я на трибуну к Канторовичу; ведь он меня назвал «товарищ Нина», прикрыл меня. Я говорю:

«– Николай Лазаревич, – а я знала, что его так зовут по Шлиссельбургу, по восстанию 5-го года, – этот самый человек интересуется моей личностью, удостоверьте, что вы меня знаете; а то он по пятам ходит.

– Как-же, как-же, это товарищ Нина, я её хорошо знаю».

Я осталась сидеть на трибуне и думала, как уйти отсюда, чтобы меня не арестовали.

Тут я в безопасности. Сижу и думаю. Оглядываюсь. Вижу: в одной ложе сидит какая-то кучка в несколько человек, а между ними и следующей – одна ложа пустая. Я поглядываю, думаю кто, что там. Там сидит кучка как[их-то] разночинцев. Там и солдат, и матрос, и рабочий. Я думаю: это, наверное, свои, но как к ним пробраться? Здесь был известный риск. В это время вижу, что в эту ложу кто-то пришёл, что-то говорит и показывает на меня пальцами. Я думаю, что будет дальше? В это время …[lii] прихрамывает, прихрамывает и прямо на трибуну и говорит:

«– Вот вам, т. Нина, мандат.

– Какой мандат?

– Мы вас здесь выбрали членом Совета».

Оказывается, это избирательное собрание и поскольку меня знали с митинга, как Нину Островскую, и поскольку …[liii] сделали мне распрекраснейшую рекламу, то меня строевая рота выбрала в Совет депутатом. Они решили, что если я сказала правду, а меня за неё арестовали, то это самая настоящая кандидатура. Таким образом, на другой день по приезде я уже была депутатом Совета.

Товарищи, вы знаете, что Черноморский флот, – это крестьянство на 85%, значит совершенно естественно, что они шли за лозунг: «земля и воля». Из рассказа т. …[liv] о первом организационном собрании, нам достаточно ясно было видно настроение, которое царило среди матросов. Революционное напряжение было доведено до 100 градусов.

Ориентироваться мы как следует не могли, разбираться в политических группировках не умели. Надо сказать, что Черноморский флот неоднократно подвергался чистке после всякого революционного выступления. Так что там была рублёвая масса и всю работу среди них несли эсеры. Меньшевики имели некоторый доступ, но не имели никакого успеха. Я чрезвычайно хорошо помню, как говорил Канторович, его слабым местом было то, что его можно было легко сбить с толку записками. Вообще, когда на меньшевиков наступали с записками, их записки сажали в лужу. Так что, в общем их влияние на флот было ничтожно, я бы сказала, что его совсем не было; было обаяние Канторовича, но не как личности, а как человека.

Теперь каково было положение на заводе. Мы видели из рассказа т. Тихомировича, самого вышедшего из масс, до какой степени эта группа меньшевиков была оторвана от своих масс и это очень характерно, до какой степени тут наблюдалась у нас. У нас была как раз теснейшая связь с нашими массами. Отчасти этим объясняется первое формирование Совета в Петербурге. Когда выпустили из тюрем, то меньшевики и эсеры прежде всего бросились в Государственную Думу, а большевики побежали на завод, естественно, что во время выборов меньшевиков было очень мало. Это очень характерно для партии, для партии масс и для партии соглашателей, куда и кого тянуло.

Теперь значение севастопольского флота. Севастопольский флот, если я не ошибаюсь, имел 28000 матросов, которые стояли только в одном Севастополе на судах. Почему директивы были не в порт, а на флот, хотя в порту было всё-таки 8000 матросов. Потому, что у нас первым этапом была борьба с войной, постольку, как военная единица, этот флот, который постоянно курсировал по Чёрному морю, он, конечно, являлся основной позицией, которую нужно было взять, и кроме того, как вооружённая сила, он являлся тем стыком между югом, где был сконцентрирован уголь и хлеб, и всей остальной промышленной Россией, где был центр, сердце революции. Если бы мы флот Черноморский не завоевали, если бы тогда эсеры и меньшевики продолжали бы развивать свою позицию, если бы мы позволили, мы себе отдаём в этом ясный отчёт, формировать отряды за спиной Черноморского флота, то, конечно, тут стала бы резко оформляться Вандея, и, конечно, с точки зрения тактики, эсеры были правы, когда центр тяжести устремили на [Крым][lv]. Это была основа, тут был хлебный район, это была возможность формирования контрреволюции. Нам нужно было этот район завоевать, но эта задача [была] очень трудная.

Надо сказать, что я очень устала, очень трудно вспоминать последовательно этапы борьбы, но очевидно интересно вот что. Я уже видела, что большевиков полусознательных, инстинктивных и сознательных было достаточно. Не было просто организующей руки, и вот товарищ Жуков в моей истории сделал большую ошибку. Он говорит, что с момента моего приезда была заложена большевистская организация. Это неверно. Первая большевистская организация была заложена до меня, и до моего приезда была разгромлена. Заложена она была таким образом. Были получены тезисы Ленина. Была группа большевиков (т. Сапронов должен это помнить, не знаю, состоял ли тогда он официально или нет, но настроен он был большевистски). Были революционно настроены массы: против войны, за Советы и пр. Эти революционные настроения захватывали всё большие круги, и была группа, организованная в партию социал-демократов, группа, которая стояла на большевистской точке зрения. И вот пришли эти тезисы Ленина. Организации меньшевиков было важно их не допустить до обсуждения. Они выставили свои тезисы, не помню чьи, кажется, мартовские. Значит, вот эта самая группа т. … …[lvi]Тихомиров был, вероятно, на этом собрании организации – решала обсуждать или не обсуждать тезисы Ленина, не только не обсуждать, но и не зачитывать. Тогда наша группа, человек 5-6 их т. …[lvii] всех не перечислишь, выругалась как следует, что это не организация социал-демократии, и, если их не хотят слушать, – они уходят. Вышли из помещения и тут же за дверью и тут же за дверью на лестнице сели и не знали, что делать дальше. Сидят, рассуждают. В это время по лестнице поднимается какая-то студентка и говорит:

«– Где тут комитет партии?» – они объясняют, что это за комитет, и то и другое: и ругаются.

«– А вы что?

– Мы ушли и не знаем, что делать».

Студента эта была жена …[lviii]; она заявила: ну что же делать, пойдёмте организуем большевистскую группу. Так что, к этому времени они и начали работать, имели там помещение и потом были разгромлены. Так что до моего приезда была большевистская группа и мне пришлось только восстановить организацию, загнанную в подполье так, что они не встречались друг с другом, но всё-таки отдельные товарищи были и мы начали их организовывать, и конечно я сейчас же написала в ЦК, что во-первых, я член Совета, что у меня очень интересные связи, что на суда мне не удалось попасть, но думаю удастся, и что я прошу разрешения остаться здесь согласно первой командировке.

Разрешение я получила, просила литературу и т. д.

Как было возможно получать литературу. Мы были в полном смысле на нелегальном положении; у нас был транспорт совершенно по принципу транспорта нелегального: через кондукторов, через железнодорожников, через товарищей, побывавших в Смольном. Макшанчик принесёт материал, по нём видно, что это была за работа. Мы выписали литературу на сумму 1000 рублей. Мы получали её таким образом: через кондукторов, которые в определённое время её сносили, потом посылали туда товарищей, и они её перетаскивали. Работа развивалась, после того как я получила членский билет, я в Совете уже не молчала, по каждому вопросу я брала слово. Начали развёртываться события: назначение Алексеева и т. д. и по всем этим вопросам мы выступили.

В чём была слабость большевиков до моего приезда. Очень характерно, что лидером большевиков был [солдат] К[алич][lix]. Он выступал раза два при мне, и я убедилась, что он верно вёл линию. Надо сказать, [редактору] тов. Заславской не в укор, что наши выступления были чёрт знает как исковерканы [в газете «Известия Севастопольского Совета»], они приобретали такой меньшевистский лоск, что [мы] сами их еле узнавали, дальше по этим материалам было видно, что тов. К[алич] хотя и изображал выступления шутками, но видно, что парень гнёт большевистскую линию. Я его спросила: «товарищ К[алич], откуда вы знали что надо делать», – мне было интересно. Он говорит: «номера два "социал-демократа" я получил, по ним я держусь». Он был страшно счастлив, что я оказавшаяся присланным ЦК работником, одобряю, констатирую, что линия была взята большевистская. Теперь, стало быть, кто был т. К[алич]. Я считаю чрезвычайно характерным, что именно он оказался лидером, он был квалифицированный работник электротехнический, кажется.

С мест: Он был, кажется, писарем.

Тов. Островская: Он был сыном безлошадного крестьянина Херсонской губернии. Как раз в его лице осуществлялась смычка двух движущих сил революции. Этот человек нащупал линию, получив две газеты, инстинктивно вёл линию против Бунакова, который разучивал не только речи, но и позы, который был членом ЦК [эсеров], членом [местного] крестьянского совета, стоял в гуще политических событий. Солдат К[алич] вопреки всему и наперекор всей линии умел вести свою линию крестьянина и рабочего.

Я теперь, к сожалению, никого не помню кроме К[алича]. Кле[пиков] тоже был членом Совета. Я помню Клепикова очень хорошо. C[юсюкалова][lx] я помню по Революционному Комитету.

Когда приходилось выступать, для меня было совершенно ясно, что дело не в настроении, а надо было дать понимание массе того, что происходит. Вот тут, например, товарищ Мокроусов, который проявил большое мужество, был очень ценен, у которого большие революционные заслуги, он говорил, что, когда он руководил отрядом, ему приходилось иногда прибегать к демагогии. Надо сказать, что наша партия к демагогии не прибегала никогда. Позвольте мне сказать[lxi], как мы действовали. Я брала газеты эсеров и меньшевиков, газету Питерского Совета Рабочих Депутатов. Когда я выступала, я всегда выступала с документами в руках. Один мой вид с пачками газет на трибуне вызывал прямо шипение в цирке [Труцци]. Я всегда цитировала: у вас произошло назначение Алексеева; вот что пишут о нём большевики, вот что о нём говорят эсеры и меньшевики, вот какие события произошли, вот как к ним относятся. Эсеры были сильнейшие наши противники.

Что мне сказать ещё беллетристического, чтобы закончить?

Конечно, я уже говорила, что мне никогда не удалось бы провести такую большую работу, если бы у меня не было огромного кадра агитаторов, которым являлась галёрка. Когда я говорила, я вовсе говорила не для [мелкобуржуазного] Совета, там сидят безнадёжные люди, а я говорила галёрке, говорила той массе [зрителей-матросов], которая могла бы разнести по судам. Я не помню, когда было первое приглашение на корабль, но я помню хорошо, что первое приглашение на корабль было когда я приехала в Севастополь. 8-го июля я выехала из Ленинграда и приблизительно с 8-го – 10-го в первой половине августа я приехала в Севастополь: я думаю, что недели через две, может меньше. Вероятно, в конце августа я попала на первый корабль. Это был линейный корабль «Капитан Сакен»[lxii], это был первый миноносец, который потопил себя[lxiii], он первый признал большевиков. Надо вам сказать, что я думаю, что я себе не представляла отчётливо тех физических неприятностей, которые могли последовать, а кроме того, было не до этого. Масса так жадно слушала, такая была потребность дать им что-нибудь, до такой степени они были обмануты эсерами и меньшевиками, что я совершенно не думала, как и что будет, важно было как можно больше и скорее действовать, и конечно первое приглашение на «Капитан Сакен» было у нас большой победой. Товарищи признались мне, что они были уверены, что меня будут топить [в море]. Там, кажется, был М…[lxiv], старый матрос, который ушёл потом, когда начались отпуска. Он упрашивал меня: «Вы, товарищ Нина, не говорите о Керенском и о бабушке [революции Брешко-Брешковской], боже храни, а то они не дадут говорить». Я обещала всё на свет[е], чтобы он только согласился меня провести на корабль. Это была первая победа на корабле. Второе приглашение было на «Три святителя», а потом пошло приглашение за приглашением. Так, что работы, как таковой не было. Приходилось всё время разговаривать, часа два, а потом подавалось бесконечное количество записок. Товарищ Макшанчик их сохранил, я их в следующий раз принесу. Записки о Ленине, о шпионстве и т. д. Всегда кто-нибудь из своих товарищей меня сопровождал.

Ну, когда уже началась работа на кораблях, когда масса моряков начала прорабатываться, то ни о какой работе думать было невозможно, только литература и митинги, при чём записок подавалось 100-200 штук; так что речь длилась часа 2, 2 1/2 – 3 часа продолжались ответы на записки. Самым коренным номером были ответы на записки. Дело в том, что у нас не было других ораторов, которые могли выступать перед массой.

А …[lxv] единственный, который пошёл к нам работать. Вот изнемогаешь, лежишь, высунувши язык; приходит товарищ и говорит, что Б…[lxvi] приехал на корабль такой-то. Приходится туда идти. У нас не было товарищей матросов и солдат, которые могли бы проводить идеи. Мы демагогией не занимались, мы просто рассказывали, что происходит и как надо было действовать по-нашему. Моё достоинство было то, что я была глубоко убеждённым человеком, горела сама и умела чрезвычайно просто говорить, так, что масса понимала, чего мы большевики хотим, а остальное было заслугой истории.

Теперь я писала ЦК: работа так развивается, что охватить её одному человеку физически невозможно. А мне писали: начинайте издавать газету. Я отвечала, что денег нет. Матросское жалованье известно. «Денег дадим». Я говорю – пришлите рядового, пришлите матроса, который мог бы выступать, и именно не в беседе, а как оратор, пришлите балтийца-большевика.

Тут нужно будет в следующий раз очень много сказать, я посмотрю стенограмму, чтобы последовательный ход событий.

Теперь несколько слов о делегациях.

Делегации, например, Балтийская, нам очень помогли.

Их избирали так: брали революционно настроенных балтийцев и учитывая традиции Балтийского флота, отношение к балтийцам, посылали для того, чтобы разбить керенщину и …[lxvii], разбить то настроение, которое царило на флоте. Но среди этих товарищей вовсе не все были большевики, туда по[па]дали и анархисты.

Среди документов Якова Михайловича я нашла записку, написанную на маленьком клочке бумаги. Яков Михайлович там писал, что некогда послать доклад и спрашивал, что такое делегация. Большей части наших товарищей писать письма было нельзя, пришлось посылать или при транспорте, или через кого-нибудь из матросов, также посылали и литературу. Так вот, у меня есть записка от Якова Михайловича, в которой он меня запрашивает, что такое делегация. Потому что в делегациях было очень много анархистски настроенных элементов. У нас была делегация, приехавшая за тем, чтобы Питеру дать хлеб; это была большая делегация, которая состояла из самых разношёрстных элементов и которая сыграла огромную роль. Через эту делегацию я действовала на матросские массы. У матросов было убеждение, что надо идти за своим[и] матросами и делегаты матросы могли на них влиять в большей степени. Они говорили, что не только партия говорит, но и свои же матросы выступают по той же линии. Своим докладом в цирке Труцци, я рассчитывала определённо на галёрку, апеллируя к ней, давала материал для агитации, которую вела наша делегация.

Теперь только, после воспоминания т. Мокроусова, мне ясна картина; и мы всегда чувствовали анархические течения, но где они гнездятся, мы не знали. Мокроусову так представляется, что никакой группы не было. Я и сейчас думаю, что была группа голодранцев, но разница между ними и Мокроусовым была очень большая. Мокроусов был анархист идейного типа. Я потом скажу характеристику каждого участника, я сообщу как они мне представлялись. Мокроусов был, безусловно, идейный человек, который был если не совсем бакунистского типа, – это слишком много, – то, во всяком случае, приближался к нему. Мокроусов и они были люди совсем разного склада, и когда Мокроусов отлучался из Севастополя, когда его влияние отсутствовало, то тогда резко выпячивалось это самое анархистское настроение, которое там было и что мы особенно чувствовали.

В общем положение было такое. Я и ЦК писала, что нам необходимо одного матроса и одного газетного работника. Я отлично знала, что у нас людей нет. До того я довольно долго работала в Питере и знала, что людей нет, что запрашивать нельзя. Но получалось так, что с каждым месяцем матросы начинали всё больше сознавать, что надо идти с большевиками, настроение становилось большевистским, стали появляется пропагандистские кружки. Нужно было помогать, что говорит т. Тихомиров и чего не делали меньшевики. Не знаю почему, может быть, потому что они вообще ничего не делали, они занимались высокой политикой. Мы не могли, у нас не было людей. Я помню, как я уговаривала К…[lxviii], чтобы он взял кружок, и как он уверял, что он не может быть пропагандистом.

Так что положение было такое. Огромные массы, предъявляющие к большевикам требования: возьми и организуй, и учи, и больше ничего. Были отдельные товарищи, очень верные, очень преданные, как Макшанчик др., но взять в руки работу не могли. Постепенно у нас создавались ячейки на кораблях, постепенно появлялась связь с различными кораблями уже в виде отдельных товарищей, и можно было считать, что флот становится под влияние нашей партии.

Я как сейчас помню приезд Пожарова и Финогенова. Очень характерно, как появился на нашем горизонте Финогенов. Стою я, раскладываю литературу …[lxix] мне помогает, не помню, кто ещё был. В это время влетает высокий матрос, мне было сообщено, я знаю, что посылают балтийца-матроса. Я просила, чтобы мне прислали авторитетного, умеющего работать. Я не знаю, как можно было тогда послать в Севастополь, так ли трудно ли или уже контрразведка ослабла. Во всяком случае, мы здесь расшатали всю музыку и чувствовали себя фактически хозяевами положения.

Вот влетает Финогенов, замазанный, с корзинкой под мышкой.

«– А кто тут Островская?

– Я.

– Да, вот только и дела, что книги разбирать, где это видано, чтобы лидер партии разбирал книги».

Я его осадила. Начали разговаривать. Он рассказывал и то, и сё, и тогда он работал, и там он работал. Я его ругать: «Что же вы стоите, ручки на брюшко, и считаете, что лидеру нельзя работать, а кто будет работать, если вы не работаете».

(Он стоял тогда в стороне, большевиком не был). (Вообще у нас был ряд товарищей, которые были анархистски настроены, но чувствовали себя ближе к большевикам).

Финогенов долго меня исповедовал: относительно меньшевиков и эсеров, относительно масс, относительно июльских событий. И вот происповедовав меня довольно долгое время, он примкнул к работе, но в порту мы его большого влияния не чувствовали. Только мно[го]е время спустя пришёл к нам один товарищ, кажется, из судостроительных мастерских, не помню, как его фамилия, помню только молодой, довольно высокий, у него такой шитый ворот рубахи. Он имел кое-какие связи и через него мы действовали в порту.

Я не помню, как мы завоевали порт. Во всяком случае, положение в порту было такое, что корабли были уже наши. Мы несколько раз выступали в порту. Я говорю мы, но фактически никого ещё не было. Товарищи вели работу по цехам, а мне пришлось сражаться раз или два.

Одним словом, факт тот, что всё-таки порт тоже прислушался, но завоёван он не был. Надо сказать, что до конца порт оставался в этом смысле верным себе, потому что, когда немцы пришли, Черноморский флот не хотел эвакуироваться. Меня посылали тогда сделать эвакуацию, рассчитывая, что влияние моё в массах осталось, но я не доехала.

Меньшевики влияли в порту, уговаривали не покидать Севастополь. Я великолепно чувствовала, что будет, баба не может подействовать на матросов, что нужно взять [для] [э]того матроса, поэтому при мне был Б…[lxx] В этом смысле порт мы до конца не завоевали, потому что наши силы, внимание, энергия, были направлены на флот, где мы известных результатов не достигли.

Теперь появляется товарищ Пожаров. Т. Пожаров недавно умер в Ленинграде от горловой чахотки. Я не знаю, как он себя проявлял в легальный период революции, но надо сказать, что Пожаров был необыкновенно преданный и честный товарищ. Это был товарищ, [для] которого не существовало никаких лидеров[, а были только товарищи].

Для него было естественным, когда он нашёл меня разбирающей книги, сдвинуть фуражку на затылок, и чемодан бросить в сторону, и начать мне помогать.

Потом мы пошли на ночёвку к Клепикову домой и начали разговаривать. Особенно блестящим оратором Пожаров не был. Больших знаний политических у него не было. Это был сын массы, молодой парень, вырос во время революции, безгранично преданный, по настроению определённо большевик, по сознанию тоже определённо большевик, человек, который никогда не занимался самоутверждением, никогда не выскакивал и не спорил, определённо делал дело партии, и, кроме того, большой личной храбростью. Я считаю его храбрым, хотя в работе его не видала, но я помню случай, когда были знаменитые [декабрьские] самосуды. Мы уже тогда вышли из состава исполнительного комитета, оставались только членами Совета, в это время начались самосуды, о которых рассказывал тов. Мокроусов. В это время мы получили приглашение как лидеры, как представители партии, присутствовать на собрании, совещании, которое где-то созывается, по поводу самосудов. Начался митинг в 2 часа. Мы заседали, по-моему, в Центрофлоте, на Екатерининской улице. Там были делегации судов, но не те делегации, которые собирались обычно, а экстренные, те делегаты, которые собрались на это собрание. Пришли мы с Пожаровым, Баккалом, и, кажется, Пескин[ым] от других партий. Никто из них о самосуде не пикнул, и Баккал, и председатель, и Пескин, рта не раскрыли, а выступили мы. Сначала выступала я, и сказала точку зрения партии. Это было тогда, когда матросы расстреляли 15 человек на Малаховом кургане. Когда мы взяли власть, настроение матросов было определённое, они распалены анархистской пропагандой. Ни Пескин, ни Баккал, ни гугу. Канторовича не было, по-моему, его самого хотели бить.

Одним словом, понимаете, товарищи, матросы, которые пришли, не знали, чем кончится. Вопрос стоял для матросов так: или должно быть какое-то [на них] возмездие, или они должны отстоять свои права. Я отлично помню своё ощущение – страха не было никакого. Вопрос стоял так – справимся или нет. Рассчитывая на популярность (это вы знаете, что популярность была велика, нечего кривиться). Я выступила определённо против самосудов. Я сказала, что можете и меня присоединить к барже, но мы, большевики, смотрим так, что считаем это позором и т. д. Надо сказать, что особого волнения [я] не чувствовал[а] – могла наблюдать. Я видела впечатление, что никто не ожидал, что я буду за офицеров, что я буду матросов корить за расправу с офицерами. Но сейчас перелом сказался, мол, бабье сердце. Мы сидели с Пожаровым, я сказала: «я считаю необходимым, чтобы вы как матрос, тоже выступили, и ещё резче, чем я». Тов. Пожаров выступил, а ведь нас было двое в зале, где могли нас не выпустить.

Вопрос юридически стоял выдать тела, или товарищи меньшевики дураки, стояли за то, чтобы тела выдать. Тогда мы действительно потонули бы в крови. Мы стояли на точке зрения не выдать тела ни в коем случае.

Пожаров тоже выступил очень резко. Содержание было приблизительно такое, что говорил Крыленко при самосуде …[lxxi] что может говорить революционер при самосуде. Мы говорили, что есть революционный суд, что ни один преступник не уйдёт.

Я помню это враждебное настроение. Властителем собрания был тогда рыжий матрос. Я не помню его фамилии, но помню лицо, раскрытую грудь; больше, чем у матросов бывает, огненно-красные волосы. Он шёл так, или его, или он; он так ставил вопрос.

Я отмечаю, что у тов. Пожарова не было ни секунды колебания, ни с точки зрения, что он уронит свою популярность, ни с точки зрения, что его могли взять и отправить на баржу.

Мы, безусловно, настроение переломили. Голоса делегатов показали, что настроение колебалось. Мы назначили собрание с выборами. Это было начало революционного комитета. Это было зарождение большевистской власти.

Масса тогда раскололась, и определённо наша тогда взяла. Это я говорю для характеристики т. Пожарова, что он, безусловно, добросовестно работал, никогда не спрашивал, нужно, не нужно, мелко или крупно; говорили, что надо, – он шёл и делал. Безгранично преданный товарищ, всё, что мог, клал на дело революции. Как большевик, он, конечно, против самосудов, но того чувства, которое было у меньшевиков и эсеров, у него конечно не было. Но эти последние молчали, ни гугу. Мы шли вечером, как раз с ним вместе и говорили как подло, они должны были выступить как партия, а то ничего, ни словечка, струсили за свою шкуру.

Теперь относительно формирование отрядов[lxxii]. Мы тогда уже имели недурную связь и получали директиву за директивой ЦК: открыть, издать газету. Мы писали, что не хватает товарищей в Севастополе. Организация в Севастополе, конечно, уже была, был первый съезд Таврический областной, было второй съезд – это было для меня особенно интересно, но всё это смывалось, всё скрадывалось в этой огромной кипучей работе среди матросских масс.

Но ясно, что газета была нужна. Но одной [моей] человеческой силой охватить всё это было невозможно. Я получила письмо, что посылают старого большевика, опытного в работе товарища Гавена. Когда он приехал, я уже лежала, вытянув все четыре лапы, в общежитии политэмигрантов. Но главная суть была не в том, чтобы были газеты; когда приехал Гавен нужно было как раз ехать на митинг и Гавен с места в карьер был направлен на митинг. Я поехала с ним вместе, нужно было его представить. И вот какое к нему было отношение. Фамилия у него Гавен, не русская, странный выговор, хотя, мы, конечно, вытравили всякие бредни о шпионаже, но где-то, видимо, это ещё сидело. И вот среди записок на своём корабле, на большом линейном корабле, были вопросы: откуда этот человек; т. Нина Островская, откуда этот человек; кто это он; почему у него нос переломлен – я как сейчас помню этот вопрос.

И я, давая характеристику т. Гавена, я впервые употребила, может быть, демагогию, я сказала, что в Рижском застенке ему перебили нос, что он участвовал в событиях 1905 г. Тов. Гавен большим красноречием не обладал. Но грамотность большевика чувствовалась в том, что он говорил. Таким образом, нас стала тройка. Пожаров, как матрос, был главным козырем, я, в качестве сражающейся с Бунаковым, и Гавен …[lxxiii] Было немножко легче, но всё-таки положение было сложное. Интересно, что все события, происходившие на Севере, буквально все, отражались у нас в Севастополе. Например, был момент, на Севере, в Питере, разбивали подвалы, и вино грозило, прямо, потопить революцию, так и вино может потопить её. Были приняты все меры после этого. В Севастополе было то же самое.

В Севастополе были огромные подвалы, я не знаю, где они находились, но товарищи матросы сообщили мне о них. И вот эти огромные подвалы, громадные бочки, надо было выкачать в море. Как это сделать? Выкачать их – разобьются. Это будет очень плохо. Тов. Н…[lxxiv] выработал очень сложный план с этим…[lxxv] Причём, нужно было проверить все организации. Между прочим, сколько у нас было человек, во фракции Совета. Я все документы принесла; нас была довольно большая фракция: 63 человека, часть из них пошла на [калединский][lxxvi] фронт, осталось только 19, и нужно было из наших большевистских кадров найти таких людей, которые смогли [бы] стоять у этих самых [бочек][lxxvii] и ни в коем случае не давать вина окружающим. Одновременно с этим моментом, имелись анархические течения. У нас в Севастополе центром был полуэкипаж, лидером был Мокроусов, которого я до сих пор [по ошибке] принимала за потёмкинца, и только из его воспоминаний узнала, что он балтийский матрос.

Какие корни самосуд[ов]. На мой взгляд эти события освещались не верно. По моему убеждению, самосуд начался вот с чего. Когда потёмкинцы вернулись из Румынии, они нашли палачей Шмидта на прежних местах, всех этих судей и т. д. …[lxxviii] Они их арестовали и привели в Совет. Там их посадили, но через две недели снова выпустили.

И вот тогда матросы арестовали их ещё раз и начали расправляться [с ними] сами. Так что определённо, я считаю, это моё глубокое убеждение, причиной самосудов послужило то, что меньшевики и эсеры по своему соглашательству их выпустили и поставили на старые места.

Замечания с мест: Ведь это были румыны.

Т. Островская: Нет, это были потёмкинцы, вернувшиеся из Румынии. Я отлично помню, как я их видела, шедшими с вооружёнными офицерами, как мы выяснили в чём дело, и как нам объяснили, что это потёмкинцы арестовали их бывших палачей Шмидта и судей и т. д.

Вот начало и корни этой самосудщины. Потом этот эпизод …[lxxix] Я считаю себя виновной в том, что жертвой всех этих историй пала нога [т. Гавена][lxxx], потому что [у него болезнь опорно-двигательного аппарата][lxxxi], в самый решающий момент начался процесс [обострения] и он лежал. Я прихожу и говорю:

«– Так-то и так-то, т. [Гавен][lxxxii], надо организовать революционный комитет, нельзя оставлять массы без руководства партии – надо вставать.

– Ну что ж, надо так надо».

И на утро он встал и пошёл на работу. Я сказала, что нам физически обойтись друг без друга нельзя, и он встал.

Я не помню, как мы распределили роли; фактически все были вместе, но я знаю, что тов. Сюсюк[алова] выдвинул председателем ревкома Г[авен]. Я его мало знала и сомневалась, будет ли хорош. [Про] Сюсюк[алова] [Гавен] говорит, что он производит хорошее впечатление. С какого корабля он – я не помню. Первы[м] [председателем Севастопольского ВРК] был Сюсюк[алов][lxxxiii]. Это, товарищи, не в хронологическом порядке, но я не готовилась, так как я вчера только приехала из Ленинграда.

И ещё один момент, который нужно осветить – это формирование отряда на Каледина. В это время мы уже были довольно влиятельны, но в массе, а не в исполкоме [Совета]. Мы прекрасно понимали, что основная наша сила в том, что мы выступаем перед широкими массами. Мы хотели заседание исполкома, где мы были в определённом меньшинстве, куда входила и я, Калич, и по-моему, Гавен: мы хотели определённо сделать заседание публичным во дворце, но нам это не удалось. Там до последнего момента царствовал Бунаков и шедшие за ним меньшевики. И вот в этот момент появился Ченцов, член Ростовского Совета, товарищ, который знал, что я там работаю (мне приходилось там и раньше бывать). Он явился ко мне на квартиру или в комитет, официально, с мандатом к севастопольским морякам, к Севастопольскому Совету, за помощью против Каледина. Тут нам сделать официально ничего не удалось.

Были мы очень красноречивы, убеждали, грозили [эсерам и меньшевикам] контрреволюцией, но провести нам ничего не удалось. Была принята уклончивая резолюция – создать самооборону, но никаких денег, ни отрядов не дали. Надо было просто в[ы]нести эту историю в массы и под давлением массы заставить организовать отряды. Мы написали тогда декларацию, которая здесь напечатана; я помню, как я её сочиняла, мой неряшливый стиль чувствуется. Поскольку мы считаем, что там [на Юге России] организуется контрреволюция, то мы ответственность брать не можем, мы решаем выйти из [мелкобуржуазного] Совета. Мы с Гавеном долго думали, как нам быть. Решили, что из исполнительного комитета мы выходим, членами Совета мы остаёмся, чтобы иметь возможность всегда сорганизовать власть на ново. В это время в Севастополе балтийцы, и среди них Шерстобитов. Когда мы заявили декларацию в театре, не помню в каком, то была огромная буря.

В это время, я не знаю в какой связи, в экипаже тоже были какие-то волнения, и пронёсся слух, что Канторович там, что с ним собираются расправится. Я хотела даже выехать на выручку.

Отряд ещё не возвращался. Я помню товарищи, когда отряд возвращался, после того как наш отряд был сформирован. Мы с Рожовым формировали эти отряды: помню, как они были отправлены и отчётливо помню, как возвратились, и первые трупы, когда Севастополь впервые почувствовал, что значит гражданская война. Помню после похорон, которые прошли очень торжественно, привлекли громадное внимание толпы, помню после них наше собрание в низком полуподвальчике, как мы клялись, что эта первая кровь, которая спаяла солдат и матросов, что революцию мы отстоим до конца. Так что как раз твёрдо определённо помню, что самосуд не стоял в связи с возвращением отряда.

С места: Я помню хорошо, что после возвращения отряда.

Т. Островская: Ну что же, можно на этом закончить, если только сказать, что в общем и целом настроение масс за это время к 25 октября было таково, что когда мы получили радио [из центра], ответ[ом] тоже было радио: «Власть взята, да здравствует власть Советов, ждём распоряжений». Я помню, сочиняла текст, потому что надо было почувствовать, что мы считаем себя частью центра.

Тут, товарищи, я очень много не сказала о первом Черноморском съезде. Мы думали, что он будет выполнять наши директивы, но оказалось, что он с этим не справился. Ещё целый ряд интересных политических моментов упущено, но я думаю, что в следующий раз придётся сделать более систематично, внести дополнение.

Интересно, что Севастополь был буквально отражением того, что делалось на севере и матросская масса служила очень хорошим примером того, как постепенно крестьянство начало понимать задачи революции, начало понимать свою заинтересованность, и в этом, так сказать, сильнее сплачивалось с той партией, которая революцию возглавляла, которая революцией руководила. Несмотря на то, что силы у нас фактически были не велики, несмотря на то, что имели меньшевики действительно крупных работников (можно оценивать Бунакова как угодно, как угодно, но он был лидером большого масштаба; то же самое и Канторович), несмотря на то, что наша партия имела в моём лице хотя умелого организатора, но я была рядовым работником по сравнению с ними, тем не менее, наша историческая позиция, и то, что мы умели связаться с массами против меньшевиков, через массы действовать, организовывать, это нам дало то, что [в] решающую минуту Черноморский флот не пошёл за контрреволюцией, а служил оплотом революции. В этом историческое значение Черноморского флота.

Затем, если говорить, что было дальше, что было в момент потопления [флота в Новороссийске], то я не знаю, каково было положение, не знаю, кто из работников был в Севастополе [на момент эвакуации в Новороссийск]. Это было просто проявление того, что масса была недостаточно проработана, были подорваны силы. Некоторые товарищи были убиты в борьбе с мусульманами, тоже человек 400 полегло. Одним словом, более активные, наиболее сознательные передовики, их ряды поредели, и, поэтому, конечно, стала возможна такая штука, что флот колеблется [по вопросу о потоплении], что флот не находит себя, и в конце концов С[аблин][lxxxiv] был единственным стержнем в этом флоте, вокруг которого всё рушилось, все растерялись, все оказались вне судов. Но всё-таки директивы [советского правительства] были выполнены, и Черноморский флот остался верен себе.

29/IV-35 г.

ГАРК. Ф. Р‑150. Оп. 1. Ед. хр. 611а. Л. 1-33.