Ленцнер (Глебов) Л. А. Стенограмма воспоминаний об установлении Советской власти в Симферополе в 1917 году, о борьбе против немцев и освобождении города от белогвардейцев в 1920 году

Ленцнер (Глебов) Л. А. Стенограмма воспоминаний об установлении Советской власти в Симферополе в 1917 году, о борьбе против немцев и освобождении города от белогвардейцев в 1920 году

СТЕНОГРАММА

ЗАСЕДАНИЯ СЕКЦИИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ И ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ ОБЩЕСТВА ПОЛИТКАТОРЖАН

от 7-го апреля 1933 г.

Повестка дня:

1) Воспоминания т. ЛЕНЦНЕР[i]

Тов. ЛЕНЦНЕР:

Февральская революция застала меня в Крыму, так как я сам коренной крымский житель, и по отбытии надзора полиции прибыл на место прежнего жительства. В Крыму с 12-ти летного возраста я поступил работать в типографию. Вернулся в Крыму под фамилией Глебова ещё до февральской революции. Я имел право жить только в губернских городах.

Никаких политических течений в нашем союзе печатников, объединяющем 500 человек, не было. Об этом говорит тот факт, что даже хозяева типографии входили в кассу взаимопомощи наравне с рабочими. Они ходили и на собрания, голосовали и т. д. Вопрос стоял об улучшении экономического положения рабочих. Имея в кассе взаимопомощи хозяев, мы, конечно, не улучшали своё же экономическое положение, а ухудшали.

В 1911 году я должен был скрыться. Вновь появился в 1914 году. Меня опять выбрали членом кассы взаимопомощи, так как я имел авторитет среди рабочих и всегда участвовали в общественной жизни печатников. Должен отметить, что шовинизм среди печатников г. Симферополя был развит очень сильно. Я – немец. Когда в 1916 году начались поражения, дело дошло до того, что меня хотели избить. Когда я указал на то, что в 1905 году дрался за общее рабочее дело, за свержение самодержавия, мне сказали, что я был подкуплен немцами и поэтому принимал участие в революции.

В февральскую революцию я имел небольшую группу печатников, которые участвовали в империалистической войне, а некоторые дезертировали с фронта. С этими печатниками я объединился. Это была первая более или менее сознательная группа симферопольских печатников. Революция застала печатников врасплох; кроме моей группы; мы получили кое-какой материал. Встал вопрос об организации профсоюзов. В марте месяце мы имели свой профсоюз, куда, как ответственный секретарь, входил и я. (В день десятилетия советской власти в Крыму было отмечено, и я получил подарок).

В последних числах марта закончилась организация профсоюза. Сейчас же приступили к заключению колдоговора с хозяевами. Там было 16 типографий. Попутно началась работа по выборам в Советы Рабочих Депутатов. Когда встал вопрос о том, что при выборах надо считаться с принадлежностью к той или иной социалистической партии, большинство печатников поставили вопрос так: мы вне политики, нам вовсе не обязательно принадлежать к той или иной партии. Только по настоянию фронтовиков моей группы большинством голосов я был избран в профсоюз и членом симферопольского совета.

В горсовете в большинстве были эсеры, затем шли меньшевики; большевиков было человек 17–18, не больше[ii], потому что Симферополь, это не пролетарский центр, а торговый, казённый. Мне пришлось работать, не отрываясь от производства. Работал я в коммунальной комиссии симферопольского горсовета.

Жил я в Цыганской слободке. Там жили чернорабочие, возчики, прачки, носильщики, грузчики, рабочие консервной и табачной фабрик и мелкие торговцы. Цыганская слободка была заброшена, только сейчас она приведена в приличный вид. Там жили представители всех национальностей. В Цыганской слободке из бедноты я сумел организовать потребительское общество. Начали мы с ничего. Организовать кооператив было необходимо, потому что там на каждом углу была лавочка, где давали в долг на рубль, а оплаты требовали на два рубля. Через шесть месяцев кооператив превратился в большое потребительское общество. Мы имели 1200 членов, два магазина, приличный штат. Снабжали бедноту хорошо.

Во время работы в симферопольском горсовете, у меня с эсеровской фракцией произошёл раскол. Ставился вопрос о 8-ми часовом рабочем дне. Небольшая группа ставила вопрос так: нужно немедленно ввести 8-ми часовой рабочий день. Меньшевики говорили: «Надо добиться учреждения правительства». У меня и у других моих товарищей возник вопрос: «Почему мы состоим в партии эсеров?». В Симферополь прибыл Архангельский (учитель) и Ш…[iii] (социалист). Их возвращение нас несколько удержало.

Вскоре началось другое политическое движение. С фронта вернулись национальные татарские полки. Крымское дворянство поставило вопрос в том отношении, чтобы Крым превратить в татарскую национальную республику под протекторатом Турции. Они организовали свой парламент. Встал вопрос о подчинении всех граждан татарскому парламенту. Началась национальная рознь. Немцы, поляки, чехи, евреи были нейтральными. Буржуазия, конечно, всячески старалась рабочих зажечь. Татарское дворянство и духовенство пыталось уговорить татарскую бедноту, чтобы они выступили против русских, независимо от того рабочие они или не рабочие. Этот вопрос горячо обсуждался на собрании актива симферопольских профсоюзов. Когда прения достигли высокого настроения, на собрание ворвался один [татарский] эскадрон. Собрание было закрыто (собралось оно в доме бывшего губернатора).

Через два дня симферопольский комитет партии эсеров и областной комитет собирают собрание актива в помещении их правления и ставят вопрос о том, чтобы присоединится к татарам. Белогвардейцы (русские, купцы, армяне и т. п.) видят, что татары сильнее и могут их раздавить; они согласились, чтобы была татарская власть, только бы их большевики не трогали. В связи с этим эсеры собрали свой актив.

На активе известный лидер эсеров Попов Иван, член учредительного собрания, поставил вопрос о том, чтобы мы присоединились к татарам и призывал к этому остальных путём вооружённого выступления. Тов. Сивачёв, Емельян, Кэрих (?)[iv], Снегирёв тоже были там, – они могут подтвердить этот случай. Тогда выступил я. На основании моей революционной работы на фронте, в 1905 году, потом в тюрьме и под надзором полиции, я, как более революционно начитанный, выступил первым и разоблачил эсеров. Сказал, что «мы идти против своих же рабочих, против татарских, русских, еврейских, армянских и др. рабочих, мы не можем». «Мы можем идти только с теми, которые вместе с рабочими, которые не преследуют линии защиты богачей». На меня напал Архангельский, который был сослан на вечную каторгу. Как бывший учитель гимназии, он был сильным оратором; он меня забил (я не был ловким оратором). Тогда я кричу: «Я с собрания ухожу, все, кто со мной согласны, выходи со мной на улицу!». Вся рабочая часть, которая принадлежала к партии эсеров, один за другим вышла на улицу.

Очутившись на улице, мы не знали, что нам предпринять. Миллер предложил идти к анархистам. Ряд других товарищей предложили идти к большевикам. Большевики уже тогда преследовались татарской властью. Попутно в эту же ночь шла сильная агитация против евреев, чтобы устроить еврейский погром.

На следующий день на базаре агитация шла особенно сильно. Всё это, мол, евреи. Были собрания, выступали женщины-истерички, выступали и мужчины. Единственным боевым органом в Симферополе были рабочие завода «Анатра». Железнодорожники тогда присоединились к рабочим анатровской организации (там имелся большевистский комитет). Когда мы пришли к ним, они нас приняли, приветствовали. Мы рассказали, как эсеры призывали нас выступить против рабочих. Они сейчас же организовали на заводе собрание, где продолжалось разоблачение эсеров. Тут же, в связи с тем, что было получено извещение, что в городе начинаются погромы, анатровские рабочие бросились в город. Погромы евреев ещё не начались, но атмосфера была накалённая. Анатровцы и железнодорожники создали дружины и всю ночь, особенно в еврейских кварталах, несли охрану. Назвать нас Красной гвардией ещё нельзя было, просто рабочие дружины.

Вечером того же дня, когда мы несли охрану еврейских кварталов, тут же, на улицах, собирались толпы жителей и обсуждался вопрос – «стоять ли за татарскую республику или нет?». Тут же выступали большевики и говорили: «Быть советской власти!». Эскадронцы разъезжали и разгоняли наши собрания.

Благодаря организованной охране еврейских кварталов, погромы не состоялись. Целую ночь и ещё полдня мы продежурили без всякой смены, даже голодные, так как не имели возможности пойти поесть. Часов в 11-12 разошлись. Мы пошли по квартирам, но уже вооружённые.

Военным командующим [контрреволюции] в это время был Сейдаметов. Крымские и татарские национальные части были разосланы по всем городам. Единственно, кто не допустил в свой город татарские военные части, это Севастополь. Было решено [контрреволюцией] не пропускать в Севастополь продуктов, чтобы взять его измором.

Всё время шла борьба за власть [в Симферопольском Совете]. Совет переизбирался 7 или 8 раз, пока большевики окончательно не завладели советом. К этому времени большевики составляли большинство, меньшевики меньшинство; эсеров не было.

Когда шли переговоры с Севастополем, татарская буржуазия выпустила воззвание, выписанное из священного писания. Там писалось: «Аллах призывает всех правоверных встать на защиту веры в Аллаха против изменников, большевиков, не признающих ни бога, ни его законов; они должны быть, как шайтаны, беспощадно уничтожены». Так как учителем был мулла, татарская беднота очень яростно отозвалась на этот призыв.

В Цыганской слободке мы никакого рабочего военного отряда не имели. Когда увидали, что молодёжь и средних лет мужчины приходят с винтовками и говорят, – «мы вас будем бить!», – я и ещё несколько товарищей, – Шохин, Куз[ь]менко и др., – организовались, собрали вокруг себя ещё других рабочих, и татар этих разоружили. Как мы их разоружили? Идём по улице, навстречу идёт вооружённый татарин; между прочим, бедняк, такой же рабочий, как и мы. Мы ему говорим:

«– Ты знаешь, против кого ты будешь воевать? Ты будешь меня расстреливать, но ведь я же твой друг.

– Нет, – говорит, – против тебя не пойду.

– Ну, хорошо, а если попадается другой, такой же, как я, ты его расстреляешь?».

Если он тут же отдавал винтовку, то брали её, а если не отдавал. то брали его за горло, держали и разоружали, а шинель и всё остальное оставляли у него. Это было часов в 7-8 утра (в конце декабря). За день мы разоружили человек 300, и вместе с тем вооружили своих.

Когда вооружили всех более или менее революционно настроенных, допустили ошибку. Некоторые из русских заразились русским шовинизмом, хотели нас резать. Старались их уговорить и предотвратить резню.

Во время восстания в Кронштадте, в Финляндии, была Красная гвардия. Там был капитан Кох. Оттуда и было взято слово Красная гвардия. Назвали наш отряд отрядом Красной гвардии. Так мы и создали Красную гвардию, но военных действий ещё не предпринимали.

Через четыре дня, приблизительно 8 января 1918 года, все татарские части из Симферополя и прилегающих к нему местностей направились в Севастополь. В ответ на это Севастопольский горсовет повёл большую, успешную разъяснительную работу. Были собраны все матросы и рабочие, и устроен митинг. Все двинулись навстречу татарским частям. Здесь завязался бой.

Мы тут же сговорились двинуться в тыл татарским частям. Мы влились к рабочим завода «Анатра». Там были стойкие, сильные большевики, например Макаренко – член партии с 1914 года, теоретически хорошо подкованный. Перейдя к ним, мы стали называться отрядом Красной гвардии завода «Анатра». 12-го или 13-го января часть железнодорожников и анатровских рабочих двинулась пешком по направлению к Севастополю. Когда подошли к станции Дованкой, татарские части под натиском рабочих и матросов Севастополя уже отступили к Симферополю. Решающий, последний бой был под станцией Альма (первая станция от Симферополя). Здесь татарские части были окончательно разбиты. Мы заняли тыл недалеко от цементного завода. Татарские части были окончательно разбиты. Бой продолжался ночью. Утром 14-го вступили в Симферополь. Там были: товарищи Гавен, Бабахан, Либеров, Алексакис – член севастопольского горсовета, большевик. Они стали во главе власти. Был издан приказ о том, что всех татар-солдат разоружать и давать им удостоверение, чтобы они спокойно могли возвращаться домой.

В Симферополе было ещё столкновение. Часов в 10-11 утра из домов по Дворянской улице (теперь Советская) раздалось несколько выстрелов, затем по …[v] улице ещё несколько выстрелов. На соборе был установлен пулемёт. Нас было там человек 150. Мы залегли за тумбами, за скамейками; некоторые легли вдоль мостовой. Начали стрелять. Началась перестрелка. Оказывается, там засели офицеры и стреляли. Схватка была жаркая. Человек 7-8 были убиты, человек 20 ранены. Перестрелка продолжалась часа два. Матросы подвезли орудие, навели на собор, где был установлен пулемёт, и довольно удачно попали в него, после чего стрельба с колокольни прекратилась.

Тут же мы, под руководством наших правителей, начали производить аресты купцов. Все купцы жертвовали деньги и продукты и поддерживали крымское татарское правительство. Списки их мы достали. В тот же день за вокзалом мы их и ещё несколько человек самых заядлых контрреволюционеров расстреляли. Так у нас совершилась Октябрьская революция. Это было 14-го января 1918 года.

Когда прибыли севастопольские моряки, я встретил т. Мурзака, участника кронштадтского восстания[vi]. Парень отчаянный, крепкий. Мы с ним разговорились. Он пригласил меня к себе в отряд. Я согласился. Мне дали лошадь. До этого я никогда не ездил на лошади. Первое время было трудно с ней ладить.

Начали арестовывать окрестных помещиков. С одной стороны арестовывали помещиков, а с другой стороны отбирали большие ценности, которые потом были отправлены в Ленинград.

После ареста помещиков и расстрела их, после изъятия ценностей, я прибыл опять в типографию имени Брешко-Брешковской, где работал раньше. Там я увидел оттиск «За народ». Читаю: «орган Крымского Комитета Партии Социал-демократов». Тут всячески порочились[vii] действия большевиков, действия ревкома, действия красногвардейцев, рабочих и матросских дружин.

Помню, там писали: «Бандиты, которые уничтожили свободу слова, свободу печати, свободу собрания и т. д. Надругались над всем этим. Свирепствуют, расстреливают и убивают невинных граждан».

Тогда я пошёл к т. Миллеру. Он был выдвинут председателем Крымского Обкома Партии. Показа ему оттиск. Он говорит: возьми с собой пару матросов, вооружитесь, пойдите сделайте хороший оттиск, и эту типографию реквизируйте в пользу Крымского Обкома. Я так и сделал. Пришёл в типографию с матросами, мы вызвали управляющего; управляющий был прежний. Когда он увидел, что к нему пришли вооружённые, он сильно испугался. Я сказал ему: вы не пугайтесь, мы никакого насилия не сделаем, но предлагаем вам сдать нам ключи. Старшим управляющим был Попов Иван Петрович. Он отдал нам ключи. предложил ему уйти из типографии. Сделали оттиск[viii]. Потом я собрал всех рабочих типографии, разъяснил им сущность крымской революции и организовал (как отмечено в истории крымских печатников[ix]) первый фабрично-заводской комитет.

Работать приходилось и день и ночь, но всё же я не порвал связи с красногвардейским отрядом т. Мурзака.

Приблизительно через месяц после взятия Симферополя туда прибыл один немец, довольно образованный, учитель. Он пришёл ко мне и говорит: «Имею поручение организовать немецкую газету». В Крыму было очень много немцев (12%). Искали мы немецкого наборщика, но, к сожалению, не нашли. Создали первую немецкую газету «Красный Крым»[x]. Приблизительно 18-го января я опубликовал, что навсегда отказываюсь от партии социал-революционеров, от партии предательской, кулацкой, помещичьей. Каждый печатник, рабочий, не может быть членом этой партии. Тут же я вступил в партию большевиков.

Шла подготовка к выборам. Приехали товарищи из центра. Был создан Совнарком, был Облзо, Облфо, и всё что хотите. Я был избран во 2-й Симферопольский Горсовет по рекомендации фракции большевиков; прошёл и от печатников.

Мы много возились с буржуазией; собирали их несколько раз в театр, объясняли необходимость контрибуции. Но буржуазия всячески саботировала и старалась не платить.

Белогвардейские организации вместе с татарами и офицерами начала подготовку свержения советской власти. В конце февраля мы главных руководителей арестовали и сделали им приличное кровопускание[xi].

В апреле месяце на Украину двинулись германские войска. Когда они подходили к Каховке, целый ряд товарищей (те, которые были в Красной гвардии и те, которые не были в ней) опять слились в военные части и были двинуты на Перекопский перешеек. Германские войска технически были хорошо подкованы. У них были аэропланы, много артиллерии. У нас один бронепоезд. У них было много пулемётом, была жёсткая дисциплина. У нас был революционный энтузиазм, но мы не знали военной стратегии, у нас было очень мало артиллерии. У них были большие военные силы. Они нас разбили.

Вместе с германцами в Крым ворвалась и украинская рада, ворвались и бежавшие из Крыма татары. Не будучи в пределах Крыма, [германский генерал] Корш объявил, что отныне в Крыму объявлено татарское правительство. Приход германских войск опять усилил национальную вражду. Если помещик татарин имел зло против русского, то он ловил его и убивал даже в том случае, если он не был членом партии, не был в Красной гвардии.

Под Симферополем был дан последний бой. В нём принимал участие бронепоезд имени лейтенанта Шмидта. Наступление германских войск было настолько стремительно, что наш Совнарком даже не успел уехать из Крыма (кругом море). Когда Совнарком прибыл в Севастополь, то уже весь флот ушёл в Новороссийск[xii]. Тогда члены Совнаркома и Обкома Партии выехали в Ялту, а оттуда на Алушту. Не доезжая до Алушты, на ст. … они были захвачены и расстреляны. Тов. Мурзак, который был начальником отряда, и ряд других товарищей тоже кинулись на автомобиле по направлению к Керчи. Там они были захвачены и расстреляны[xiii].

После всего этого мы скрылись кто куда мог. Я месяца два скрывался в самом центре Цыганской слободки. Там жил мой приятель. Днём я никуда не выходил, выходил только вечерами. С немцами приехали меньшевики, эсеры. Однажды мой товарищ приносит мне «Южные ведомости» – кадетскую газету. Там было напечатано открытое письмо председателя Крымского Обкома и Симферопольского Горкома [меньшевистских]. Письмо было про меня: «Среди нас нашёлся изменник, предатель, который работая в нашей типографии и будучи членом нашей партии, закрыл нашу газету «За народ» и тем самым нарушил свободу слова, лишил нас своего органа» и т. д.

Я жил у товарища уже почти два месяца. Передо мной встал вопрос: чем жить? У него была жена, ребёнок, мать. Жить стало не на что. Я восстановил связь с печатниками своей типографии. Спрашиваю: нельзя ли выйти на работу? Мне отвечают – нельзя. Приехал Попов и сказал: «Если поймаете, то немедленно повесьте, как одного из группы, нарушившей свободу демократии». Узнав об этом правление профсоюза начало вести переговоры с ним обо мне. В конце концов поставили вопрос так: если я буду принят не у него в типографии, а в другой, то всё равно он должен передать туда, чтобы меня не преследовали. Правление профсоюза добилось согласия. Приблизительно после 2 месяцев и 2 недель я опять вышел на работу, но в другую типографию.

Хорошо владея немецким языком, я начал заводить знакомство с немецкими солдатами. Наткнулся на обоз ополченцев[xiv]. Как ни старался вести агитацию, но успеха не мог добиться; это были самые заядлые [шовинисты].

Во время власти крымского татарского правительства и германцев[xv] мы всё-таки сумели созвать один нелегальный съезд крымских печатников. где стоял целый ряд экономических вопросов и один политический. Впервые крымский съезд печатников семи городов вынес политическое решение. После этого возник другой вопрос. Мы нелегально получили предложение послать одного представителя в Москву на съезд красных печатников. Шли довольно серьёзные прения. Я с т. Духаневым выставили кандидатуру большевика, меньшевики выставили свою кандидатуру. В конце концов, общее собрание решило, чтобы примирить большевиков и меньшевиков, ни одного кандидата не посылать – чисто оппортунистическое, меньшевистское решение.

Немцы у нас были до декабря 1918 года. После событий в Германии они уехали. Вновь была организована советская власть, но окончательно прогнать белогвардейцев из Крыма не удалось. Когда мы хотели захватить Керчь, французские и английские миноносцы дали возможности высадится им в Крым. Тогда окончательно пришлось из Крыма отступить.

Затем в 1920 году у нас был подпольный съезд печатников в Севастополе. На съезде выступали и большевики, и меньшевики, и эсеры. Меньшевики и эсеры потерпели полное поражение и должны были уйти со съезда. Там было выбрано первое крымское правление союза печатников. В правление вошёл я, т. Авдеев, Аничкин. Там находился провокатор Ахтырский, который был помощником начальника кутеповской контрразведки. Во всех городах были организованы комитеты. Когда должно было быть восстание, в три часа ночи все комитеты были арестованы и расстреляны. В это же число попал и т. Авдеев, он тоже был расстрелян. Тов. Аничкин, заместитель председателя, попал гораздо позже, благодаря неосторожности. Он отделался тем, что получил вечную каторгу.

Тут было выступление священника Восторгова. Он предложил устроить крестный ход и погром евреев. Благодаря действиям провокатора Ахтырского, который был членом [большевистского] Обкома, весь съезд партии был арестован. Утром их повесили и они «для назидания потомству» висели целые сутки.

Был брошен клич партии: в лес. Тов. Фихман был болен и не мог скрыться в лесу. Тогда Симферопольский Обком поручил мне, поскольку я жил в Цыганской слободке, которую все боялись, его спрятать. Он скрывался у меня два месяца. По внешности тов. Фихман легко определить, что он еврей. Меня спрашивают:

«– Кто у тебя живёт?

– Двоюродный брат.

– Как же, – говорят, – так ты не еврей, а он еврей?».

Я объяснил, что муж моей тётки (?)[xvi] был еврей.

Я с товарищами сумел провести всеобщую забастовку всех газет. После месяца забастовки, когда у печатников не было денег, начался раскол; одна типография за другой стали приступать к работе. Начался вой [контры]: «[вы] связаны с Москвой», «работаете на московские денежки» и т. д. Эта забастовка прошла довольно организовано. Потом провели всеобщую забастовку в Евпатории.

С приходом советской власти начали организовывать новые типографические производства. Были трудности. Белогвардейцы увезли с собой всё продовольствие. Печатникам не могли дать столько, сколько они хотели. Здесь начали опять работать эсеры и меньшевики. Мне было поручено провести…[xvii] Против отдельных меньшевиков и эсеров приходилось принимать меры и посадить их в подвалы ОГПУ месяца на два; после чего они вышли оттуда более исправными.

Когда наступала Красная Армия, на пароходе из Крыма смогли уехать буржуи, фабриканты, купцы, генералы, штабные, а фронтовые части не успели отступить (в Севастополе даже шлюпки рыбацкой не было). Белогвардейские части вместе с артиллерией, кавалерией, пехотой и всем оружием ушли в лес, в горы. В результате, если пойти из Симферополя или Севастополя за город, то будешь убит. Послали одну машину в Ялту, одну в Алушту. По дороге они были белогвардейцами схвачены, ехавшие в них привязаны к машине и сожжены. Было решено послать карательный отряд. Был мобилизован и я. Нас было около тысячи человек. Прошли мы километров 60, но это не дало ничего. Тогда на основании договорённости с Москвой решили объявить амнистию; но только тем, которые не служили в контрразведке, не были приставами и т. п. К ним поехал т. Ковен. Парень он был решительный, поехал в горы один. Передал им постановление ЦИК. Они собрали всю свою ватагу и решили спустится с гор. Спустилось их, приблизительно, около 35 или 40 тысяч. Сдали всё оружие – артиллерию, кинжалы, винтовки, наганы, бомбы. Все они были возвращены по своим местам. Но в горах остались бывшие пристава и т. п. элемент, которые амнистии не подвергались.

Меня мобилизуют и посылают председателем избирательной комиссии в …[xviii] район. Перевыборы прошли хорошо. Собрался ехать обратно. Работа была такая горячая, что я целый день не ел. В это время из Феодосии приезжает автомобиль. Я прошу их, чтобы они подвезли меня. Просил, чтобы они дали мне пообедать, но они говорят, что не имеют времени. От Судака до Старого Крыма приходится 18 вёрст ехать ущельями. Там нет ни одной хаты. Нам сказали, что здесь свирепствует отряд полковника Келлера, человек около 50. Мы решили не бояться. Едем. Дорога идёт змеёй. Слышим выстрел. Кто говорит винтовочный, кто говорит охотничий. Я предложил слезть с автомобиля, пойти к месту выстрела пешком. Нет, говорят, едем и всё. Хорошо. говорю, едем, но, если кто будет убегать, я того первый буду расстреливать. Выезжаем. Видим стоит автомобиль. Вдоль шоссе пять человек, и с другой стороны пять человек. Подле них семь человек в вольной одежде. Раздаётся команда: стой, руки вверх, ни с места. Мы едем. Они открывают в нас огонь. Мы в них тоже стреляем. Первой пулей был ранен шофёр. Наша легковая машина со всего разгона ударилась в грузовик. Радиатор вылетел, пошёл пар. Я вижу, что остался я, т. Вольштейн, художник и его жена. Зав. ОблЗУ и …[xix] убежали. Мы залегли за автомобиль и стали отстреливаться. Они окружили нас веером. Меня ранили в бок живота. Вольштейн дрался до последнего дыхания. Его изрешетили. Потом к нам подскочили и давай кончать [нас] наганами. Мы потеряли сознание. Оказывается, [это] была банда «Чёрного двухглавого орла». Впоследствии, месяца через два, их расстреляли. Шидер дал знать в ОГПУ. Ночью приехали, нас забрали.

Товарищи, которые были на грузовике, ехали к себе в Старый Крым. По дороге их встретили, наставили на них винтовки, заставили поднять руки, отобрали оружие. Потом начали искать партийные билеты. Те, которые стояли в стороне, были беспартийные, а те, которые лежали, партийцы; им велели лечь головой к шоссе. Когда мы подъезжали, их расстреливали. Успели расстрелять председателя Крымского Исполкома т. …[xx] и председателя потребительского общества Естафьева. Остальные трое были спасены.

Крымский Обком вынес т. С…[xxi] и тов. Шидорову выговор. Мне пришлось лежать в больнице. Когда я лежал там, меня избрали членом горсовета за борьбу с бандитами и членом окружной конференции.

В о п р о с ы:

1) [т.] ЖВИГУР: Как орудовал в Крыму Махно?

2) [т.] НАХМАНБЕРГ: Тов. Ленцнер был в Крыму с 17-го по 22 год непрерывно, но в воспоминаниях у него выпадает 19 год.

3) т. БОНДАРЕВ: Тов. Ленцнер упоминал о приехавшем немце. В каком это было году и не вспомнит ли он фамилию?

4) т. ТОХЧОГЛО: Какими обстоятельствами обусловлен Ваш переход в Коммунистическую Партию?

5) т. ПЕТРОВ: Принимал ли т. Ленцнер участие в отряде, посланном в тыл татарским частям?

6) Сколько, приблизительно, купцов было расстреляно?

7) Почему т. Ленцнер не ушёл со всеми в лес?

8) т. ГУМИНЕР: Во время парламента ворвался эскадрон? Чей?

9) Желательно, чтобы были отмечены выборы в учредительное собрание. Отношение рабочих к спискам большевиков и соотношение сил.

10) Совнаком крымский был расстрелян. Желательно знать фамилии.

11) «Съезд печатников вынес политическое решение». Надо уточнить – какое это было политическое решение?

12) «Было 7 или 8 сражений в горах». Если ты был участником сражений, надо рассказать о них подробно (т. Ленцнер: я не был).

13) О 19 годе у меня также возник вопрос. Почему он не был указан?

14) т. БОНДАРЕВ: В каком году отступили татары? Из кого состоял отряд?

15) Пресловутая бабушка революции – Брешко-Брешковская.

т. ЛЕНЦНЕР: Махно вступил в Крым вместе с Красной Армией 14 ноября 1920 года. Я работал в типографии председателем оргтройки по организации союза печатников. Когда пришла Красная Армия, Махно к нам обратился, чтобы мы напечатали его целый ряд бланков. У нас была договорённость, что на всё то, что нужно печатать для Махно, мы каждый раз должны спрашивать согласия пред. ревкома. Ревком нам предложил за каждую работу брать продуктами. Я приходил с требование, чтобы эти продукты были отпущены.

Махно начал вести агитацию среди неорганизованного населения Симферополя о том, что большевики не могут ничего дать, что это не наша власть, а коммунистов, комиссаров. Однажды он предложил нам напечатать воззвание к населению. Ревком его не пропустил, запретил печатать. Через день после этого начались аресты Красной Армии. С махновцами был бой. Им было предложено идти с Красной Армией на Кавказ.

В ноябре 1918[xxii] года немцы ушли. Затем в Крыму обосновались белые. Потом белые были загнаны на Керченский полуостров и в Крыму установилась советская власть. Я был председателем союза печатников.

Прибыл австрийский пленный, учитель Браун. С ним мы выпускали газету «Кр[асный] Крым». В свободное время я ездил для агитации среди колонистов-немцев.

В 19 же году под прикрытием французского десанта, который стоял у Керченского полуострова, высадился отряд Врангеля, который шёл в тыл нашим красноармейским частям, которые стояли и на Керченском полуострове. Здесь многим товарищам не удалось спастись.

В чём заключалось моё участие? Когда на Симферополь наступали кубанские и донские казаки, мы собрались, человек 100, и оказали им слабое вооружённое сопротивление. Их было больше тысячи человек, одолеть их мы, конечно, не могли. Я с товарищами бежал в Симферополь. В саду владельца консервной фабрики К…[xxiii] мы побросали винтовки и убежали в город.

В 1919 же году созывался 2-й съезд крымских печатников, в котором принял участие и я.

Фамилии немца, который прибыл в 1918 году, не знаю. Знаю, что он был большевик.

Относительно пресловутой «бабушки революции». Шли выборы. Я помню, там было много эсеровских лидеров, вся интеллигенция. Там был известный присяжный поверенный Жиров, он имел двухэтажный дом, дачу. Эсер Кац, тоже присяжный поверенный, также имел дом. Архангельский тоже собственник. Мы, рабочие, по своей глупости ещё не разбирались в сущности вопроса. Я был членом избирательной комиссии. Ходил на заседание комиссии пешком, голодал. А они разъезжали на автомобилях, были хорошо одеты, сыты. Меня взяло сомнение. Чувствую, что-то не так, они нам чужие. Когда в Петрограде[xxiv] произошла революция и разгон учредительного собрания, то эсеры и меньшевики начали протестовать против советов. Я чувствовал, что советы нам ближе. Мы добились 8-ми часового рабочего дня, контроля промышленности и т. д. Брешко-Брешковская говорит: не надо крови, надо делать всё мирно. А в это время было уже корниловское восстание. Брешко-Брешковская говорит: нужно крестьянам азбуки печатать. Я говорю: какие тут книги, когда рабочим нужно вооружаться. Она за это на меня с презрением посмотрела. Ты, говорит, ранний. Нет, говорю, я уже не молодой, я был в восстании матросов. Надо всем вооружаться, иначе всех нас перестреляют, повешают. Нет, нет, говорит она, ты глубоко ошибаешься. Вот почему я её и называю «пресловутой бабушкой революции». Только в последствии, когда были выборы в учредительное собрание, среди эсеров произошёл раскол, – были левые, правые и центристы, – Брешко-Брешковская отошла к правому крылу.

Кто дал список купцов не помню. Булатов, например, руководил погромом евреев в 1905 году. Шнейдер – немец, владелец больших домов. Там были все богачи. Всех их мы расстреляли.

Почему я не ушёл в лес? Я проводил большую работу среди симферопольских печатников. Провёл всеобщую забастовку печатников; целый месяц ни одна белогвардейская газета не выходила, они с ума сходили из-за этого.

Председателем Совнаркома был т. Слуцкий. Наркомом земледелия т. Акимочкин[xxv]; он был матросом балтийского флота, участвовал в восстании 1906 г. Все большевики[xxvi]. Расстреляно было человек 7-8[xxvii].

В горы сражаться я не ходил, а принимал участие в аресте помещиков. Драться при этом приходилось, например, с Кеснер и со многими другими, с управляющем имением князя Долгорукова.

Настроение рабочих во время выборов в учредительное собрание. Симферопольские рабочие или работали в типографиях, или на табачной, консервной фабрике, были портными, столярами, сапожниками и т. п. Каждый из них имел небольшой домик, коровенку, свинью, кур. Сказать, что это были большевики – нельзя. Среди них меньшевики имели большое влияние. Абсолютное большинство на выборах получили эсеры, потом шли меньшевики, кадеты и последними шли большевики…

Тов. БОНДАРЕВ: В 1920 году, насколько я помню, пришла в Крым 1-я конная армия, потом 2-я. Махно шёл вместе с 1-й и 2-й конными армиями. Они брали Крым вместе с Махно. Махно зарвался, пошёл в Бахчисарай, ограбил его. В Симферополе заседал из двух армий совет. Было решено, что Махно нужно разоружить. 14-я кавалерийская бригада стояла большой Каховке. 15 или 20 человек из этой бригады Махно зарубил. После этого была погоня за ним. 6-го декабря 14-я дивизия конной армии брала Симферополь. Каждую хатку приступом брали. Когда пришли в Симферополь, видим – мёртвый город, абсолютно никого нет. Больные 1-й конной армии не хотели там оставаться, а 2-й конной армии осталась. 26-я латышская бригада была специально подготовлена для несения караула в Симферополе. 2-я конная армия направилась в Севастополь. Если бы только мы немного сплошали, Махно было бы большое поле для деятельности предоставлено. Но, когда он пришёл в Крым, он сам себя показал, проведя грабежи. Тут начался спор: дать ему дальше идти или нет. Если энергичнее сорганизовались и несколько раньше спустились бы с гор, то Врангель не удрал бы. Был такой момент, когда нужно было спустится с гор и соединится с 1-й и 2-й армией. Тогда была бы совсем иная история.

т. ЕДВАБНИК: В виду того, что т. Ленцнер – участник Октябрьской революции с самого её начала в Симферополе и он знает только о Симферополе, а о Крыме в целом не знает, он не развернул полной картины в должной мере.

Потом я не мог понять следующего. Тов. Ленцнер всё время был в Симферополе, его положительно все там знали, и в то же время он мог скрываться там два месяца, и на него никто не указал. Стоило бы только пикнуть и его расстреляли бы. Разве можно было верить эсерам, что его не выдадут? Это чепуха. Они всегда выдадут при первой возможности. Непонятно, как могло случиться, что т. Ленцнера никто не видел и никто не выдал?

Я предложил бы дать т. Ленцнеру стенограмму для солидной доработки. Надо подработать её с другими участниками указанных событий, чтобы получилось одно целое.

т. ТОХЧОГЛО: Мы хотим, чтобы из докладов товарищей получилось бы не литературное произведение, но также наброски, которые освещали бы самые боевые моменты на той или иной территории в ту или иную эпоху.

У т. Ленцнера указан ряд важных эпизодов. Организация советской власти в Симферополе, борьба за эту власть и эпизоды из гражданской войны. Но эти узловые моменты, как и у многих других выступавших с воспоминаниями товарищей, поданы в слишком сжатом виде. Я не сомневаюсь, что, если бы вы, т. Ленцнер, поставили бы перед собой задачу – подробно изложить всё то, что вы переживали, то вы могли бы дать более солидный материал.

Какие узловые моменты требуют дополнения и разъяснения?

1) Нам для истории [как] для литературного произведения, которое будет читать молодёжь, чрезвычайно важно исторически изобразить роль эсеровской партии, указать, как в определённые исторические моменты они проводили контрреволюционную тактику, как они не удовлетворяли запросов массы, требующей активных, энергичных действий против своего врага. Если это развернуть, то обнажится сущность эсеровской партии. Этот момент в Ваших воспоминаниях требует сугубо пристального внимания и дополнения.

2) О расправе с помещиками надо указать подробнее. Были ли сопротивления и в чём они выразились?

3) Об организации всеобщей стачки.

4) Момент бегства буржуазии.

т. Гуминер: Я считаю, что т. Ленцнер сравнительно хорошо справился со своим докладом. Момент отхода от эсеровской партии освещён достаточно.

Разворачивать подробно профсоюзную работу считаю излишним. Она у него развёрнута достаточно. Специальное развёртывание профсоюзной работы не входит в нашу задачу.

Прежде всего нам надо условиться: нам нужна историческая правда. Материал воспоминаний идёт в Истпарт. Для истории нужна правда, нужны как положительные стороны, так и отрицательные. Что-либо приукрашивать, придумывать меньше всего надо.

Когда т. Ленцнер будет подрабатывать свой доклад, он сможет наиболее существенные моменты дополнить.

Деятельность Совнаркома – вопрос очень интересный. На нём надо остановиться подробнее.

Тов. Ленцнер сам подработает свои воспоминания, и где сможет, дополнит.

ПОСТАНОВИЛИ:

Передать стенограмму т. ЛЕНЦНЕРУ для подработки и дополнения.

ЦГАИПД СПб. Ф. Р‑4000. Оп. 5‑1. Ед. хр. 2288.