Петров М.А. Воспоминания о революционных событиях в 1917 году и подпольной работе в Крыму в 1918-1920

Петров М.А. Воспоминания о революционных событиях в 1917 году и подпольной работе в Крыму в 1918-1920

Автор настоящих воспоминаний Михаил Алексеевич Петров, по происхождению сын рабочего, родился в 1881 г. в гор. Одессе. Мать у него – прачка. Тяжёлое материальное положение заставило родителей тов. Петрова в раннем возрасте стать на работу. Кое-как проучившись недолго в церковно-приходской школе, мальчик был отдан родителями в учение к скульптурному мастеру-бетонщику Малинори на 5 лет. Начав тяжёлую работу в мастерской, пройдя все стадии этой учёбы, от пинков и подзатыльников включительно, 17 лет. Юношей получил диплом мастера скульптора-бетонщика. В партию ВКП(б) вступил в 1917 г. и всё время занимал ряд ответственных должностей в строительстве СССР. В данное время состоит заведующим[i] домом ветеранов революции 1905 г.[ii]

Февральская революция застала меня в Крыму, в гор. Симферополе в качестве специалиста у подрядчика Радуцкого. Кроме того, я работал по лепке в студии итальянца Феличе. Как-то однажды владелец мастерской, придя на работу, сообщил сенсационную новость, что Николай II свергнут с престола и сейчас идёт борьба за власть. Матросы в Севастополя готовятся взять последнюю в свои руки. Между тем у нас в Симферополе была тишь да гладь, да божья благодать и незаметно было даже и признака брожения среди рабочих масс.

Симферополь в это время был наводнён войсками. Здесь стояли 32, 33, 34 пехотные полки, выздоравливающая команда учебная, эскадрон кавалерии. Узнав о свержении царя, я направился в 33 полк, где служил мой двоюродный брат Михаил[iii] Шарапов. В полку в это время шла настоящая суматоха. С каждой роты начальство выбирало по несколько человек надёжных ребят, причём никто не мог мне сказать какая цель такого отбора. Остановившись около гимнастических машин, я начал говорить солдатам о том, что Николай свергнут, что в Севастополе власть в матросских руках и что набор идёт с целью усмирить восставших матросов. Я советовал солдатам не идти[iv] на братоубийственную[v] бойню, за свергнутого властителя России и напротив рекомендовал им идти и уничтожить всю царскую сволочь. Мои слова благотворно подействовали на солдат, началось среди них брожение. Отсюда я направился в 34 полк, где служил мой товарищ Николай Гляцинский. В полку в это время обедали. Подобно выступлению в 33 полку я и здесь информировал солдат о свержении царя и о той роли, которую хочет навязать им начальство по отношению к взявшим в руки власть матросам. Солдаты великолепно реагировали на мой выступление. Они побросали баки со щами на пол, выкинули кашу туда же и вполне были солидарны со мной. Они не пойдут на братоубийственную бойню. Отсюда я пошёл домой.

Во дворе дома моей квартиры была сапожная мастерская, где также было много солдат. Сообщение моё о падении царя также имело успех среди них. Я видел, что они на стороне революции. Казармы вслед затем заволновались. Солдаты группами стали направляться в город, самовольно покидая казармы. Надобно заметить, что в 32 полку состав солдат был исключительно из сибиряков, ребят дружных и революционно настроенных.

На другой день после этого, связавшись тесно с городскими рабочими, солдаты начали в городе обезоруживать городовых. стражников, жандармов, офицеров. Началась ужасная свалка. Нам на помощь прислали эшелон с патронами. В Евпатории же пока было спокойно. Правда, буржуазия зашевелилась, велись какие-то собрания в сторону учредительного собрания, но и только. Тут вскоре я познакомился с товарищами Караевым[vi], Денищевым[vii], Молокановым, Очкиным и друг[ими]. Вместе с ними я начал работать по проведению в жизнь заданий партийного комитета. Нам поручено было организовать профсоюзы и вести среди населения агитацию о создании[viii] советов. В это время агенты Керенского, разъезжая по всему Крыму, вели агитацию в пользу Учредительного собрания в пользу рабочих и служащих. Мне приходилось вести разъяснительную кампанию по адресу абсурдности подобной агитации, доказывая, что только власть советов может быть полезна рабочим массам и крестьянству. Как-то раз с т. Караевым идём мы по улице Революции, что против гор[одского] сквера собралась толпа народа; оказалось, что какой-то тип, одетый в солдатскую шинель, с пеной у рта ратует за учредительное собрание, что нужно выбирать туда грамотных людей дабы они могли умело управлять государством. Видя подобное выступление, мы с тов[арищем] втискались в толку и имели смелость доказать, что только советы могут освободить рабочих и крестьян от эксплуатации капиталистов, что учредительное собрание с его властью требует доведения войны до победного конца, возбуждает массы таким образом на братоубийство. Толпа отлично поняла наше выступление и стала расходится, игнорируя выступавших. Подобны выступлений по гор[оду] было не мало. К тому времени масса солдат начала возвращаться домой с фронта, мы приступили к организации и вовлечении их в активно-революционную работу.

Офицеры гарнизона также не зевали, они стали формировать добровольческую армию. Тут-то и началась у нас работа в противовес их работе. Солдаты с фронта возвращались невооружёнными и вот из них мы организовали отряд в количестве до 5000 чел., выбрано было правление, председателем которого назначили тов. Денищева, а меня членом правления, причём я продолжал вести вербовку в отряд из прибывших с фронта. Белогвардейцы также не спали. Они также вели вербовочную работу, преимущество состояло у них в том, что они имели в своём распоряжении оружие, т. е. винтовки, пулемёты, орудия. Кроме того, у них имела и кавалерия, состоящая из татар. Как только мы, бывало, проведём какое-нибудь собрание, белогвардейцы тотчас же после нашего ухода обычно делали набег на помещение, ломали замки, производили обыски, которые не давали им ничего, так как мы в помещении ничего не оставляли. Таких выступлений белых, однако, мы не боялись и продолжали нашу работу.

По постановлению Наркома[ix] было предложено организации белых в наше распоряжение передать одну батарею для охраны побережья города. Переписка по этому поводу велась очень давно, но мы в первых числах декабря добились своего. Мне было поручено организовать на батарее команду, которую[x] я и навербовал в количестве 70 чел. Из числа их был выдвинут командиром батареи тов. Григорий[xi] Герасименко[xii].

В это же самое время у нас происходят выборы в совет рабочих и солдатских депутатов. В этот совет были избраны тт.: Воинов, Денищев, Караев, Молоканов, Познанский, Очкин, и друг[ие]. Всего членов было избрано 33 чел. ВКП(б). При этом местные эс-эры и меньшевики пытались вытеснить нас из совета. Естественно, нам с ними приходилось вести борьбу. Чувствуя себя слабыми в этой борьбе, мы командировали [в] Севастопольский рев[олюционный] комитет т. НЕМИЧА Семёна, чтобы он доложил в каком положении находится Евпаторийский совет.

Белыми[xiii] была создана медицинская команда, которая распылила по домам революционно-настроенных солдат местного гарнизона и заменяла их белогвардейцами, которых в Крыму было очень много.

Севастопольский Ревком дал директиву т. Немичу об организации Красной гвардии и Ревкома в Евпатории. Севастопольский ВРК не мог нам выслать надлежащей помощи, т. к. большая часть революционно-настроенных рабочих и матросов гор. Севастополя были в это время в боях под Александровском и Белгородом, и друг[их] городах, и для нас не представлялось возможным выслать отряд. Но всё-таки было обещано прислать отряд по приходе солдат с какого-нибудь фронта.

В начале января 1918 г. борьба в Евпаторийском совете между большевиками и эсерами усилилась. Между тем обещанной помощи от Севастополя не было. Связь Евпатории с последним была очень плохая. Между тем положение большевиков становилось очень тяжёлым. Не имя связи с Евпаторией, Севастопольский ВРК[xiv] постановил выслать в Евпаторию члена Ревкома т. Куликова для выяснения положения. Тов. Куликов прибыл 20 января на катере «Голланд». В беседе с председ[ателем] Евпаторийского ВРК т. Караевым была дана информация, что белогвардейцы готовятся выступать и что в городе начались уже частичные аресты, что во главе белогвардейцев стоят руководители полковник Выгран и капитан Новицкий.

Мы поставили вопрос перед т. Куликовым, что есть предположение о вышеупомянутом выступлении белогвардейцев, что оно вызовет много жертв. Поэтому надобно чтобы Севастополь выслал в Евпаторию вооруженный отряд для подкрепления. Когда же из разговоров с т. Куликовым было выяснено, что Севастополь нуждается в хлебе, а у Евпатории стоит на рейде транспорт «Меранс» с грузом 100 тыс. пудов пшеницы, то мы решили, чтобы т. Куликов взял на буксир этот груз и отвёз его в Севастополь. Означенное наше мероприятие было выполнено. Таким образом из-под носа белогвардейцев уплыл солидный груз.

После отъезда т. Куликова мы начали обращать большее внимание на батарею № 6. Надобно заметить, что на этой батарее находились старые солдаты. Они не открыли нам и не пустили на посты, где хранились в погребах снаряды и винтовки, а также патроны. Батарея эта расположена на берегу моря и обнесена забором. Ворота от батареи выходили на улицу, остальное же место расположения батареи было на песке. Предполагая отнять у нас эту батарею, белогвардейцы придумали следующую уловку: это было числа 23 или 24 января.

Часов около 12 дня несколько офицеров подъезжают на автомобиле к батарее. Поравнявшись с воротами, они застревают в песке. Недолго думая, начинают его тащить. По-видимому, оказалось трудным для них вытащить из песка тяжёлую машину. Оказалось между тем, что подобная история была придумана ими чтобы под шумок возни пробраться поближе к батарее. Видя начавшуюся около машины возню, дневальный батареи начал заряжать винтовку, чтобы дать по ним отпор. Батарея была вооружена берданками французского образца, русских же винтовок не было. При неумелом заряжании винтовки произошёл выстрел. Офицеры тогда бросили автомобиль и отправились в своей штаб, расположенный в бывш[ей] царской даче (теперь там помещается санаторий). В штабе уже были подготовлены к нападению на батарею. Мигом батарея была атакована, и белогвардейцы арестовали там сорок человек нашей команды, которые и были направлены ими в свой штаб.

Надобно заметить, что перед арестом наших товарищей на батарее нам было дано каждому задание: т. Караеву – вести работу среди эскадрона солдат, т. Денищеву – выехать в деревню, т. Молоканову – вести агитацию среди войск, мне – среди членов строительного союза и, кроме того, каждому из нас была дана нагрузка вести работу на батарее.

Как-то раз я проходил мимо городского театра, это было около 2-х часов дня. Ко мне навстречу шёл тов. Доцник[xv], который начал говорить мне: «Пойдём-ка на батарею и выясним, что такое там происходит». Впереди нас на извозчике проехали т. Молоканов и Герасименко Григорий и ещё один тов[арищ], фамилию которого теперь не упомню. Когда мы подошли к батарее, то она оказалась атакованной офицерами, вооружёнными винтовками и пулемётами. Они все были расположены цепью. Здесь же находился эскадрон кавалерии.

Когда мы подошли к батарее, то т. Молоканов направился в белогвардейский штаб. Там тоже стоял отряд эскадрона и находился тов. Караев и вел с солдатами какой-то разговор. В это же время бежит капитан Новицкий и около ворот схватил за воротник т. Караева и потащил его в штаб. Я с тов. Доцником направились оттуда. В это время попался нам извозчик. Мы сели на него и сквозь-день в город.

Здесь собрав собрание, мы стали совещаться. Является к нам т. Молоканов и говорит, что надобно принять срочные меры, иначе товарищей не оставят в живых. Мы кинулись по прямому проводу[xvi] с Севастополем, чтобы оттуда просить помощи. Прямой провод оказался повреждённым. Кинулись на маяк – там тоже повреждён. В 9 верстах находился другой маяк. На этом пункте мы связались с Севастополем. Оттуда нам дали обещание в помощи и приказали не отступать, а держаться до прибытия десанта. Мы тогда стали вооружать рабочих, где только могли доставали оружие. К нам примкнули некоторые солдаты из пограничников, а также люди с обоих маяков со своим оружием. К вечеру таким образом мы стали подготовлять отряды.

Тов[арищи], арестованные белогвардейцами с батареи, после их избиения, под сильным конвоем, в темноте ночи, белогвардейцами были отправлены на вокзал. Видя такое положение, мы одновременно сообщили в село Сакки т. Кобзару, Крапиниколо и другим товарищам, чтобы они разобрали полотно жел[езной] дороги и не допустили увезти белым наших арестованных. Об этом предупреждён был и комитет партии, чтобы он в свою очередь помог освободить товарищей. Когда поезд подошёл к Саккам и тронулся дальше и вернулся обратно. Дошёл до Каратуба и снова подошёл к Саккам. Таким образом, наши арестованные катались взад и вперёд до самой поздней ночи. Белые наконец остановили поезд и начали избивать. Затем всё же распустили всех, «идите кто куда хочет». Одни пошли в Сакки, другие в Евпаторию (Сакки расположены от Евпатории в 18 верстах).

Когда Новицкий схватил Караева за воротник, втащили в штаб. Здесь начали всячески мучать, привязывали ноги к голове. В груди у Караева оказались две раны. Намучивши вдоволь свою жертву, белогвардейцы закопали его на самом берегу моря, засыпали песком, чтобы не оставалось и следа. Как видно, такую пытку и убийство произвели ночью.

После этого белогвардейцы начали отступать из Евпатории, направляясь на Севастополь и в другие места. Вслед за этим наши небольшие отряды начали обезоруживать белых и вооружаться. Боя от нас белые не принимали, производя маленькие перестрелки. Таким образом, нам удалось выгнать их из города. Целых 2 ночи и 1 день мы находились в опасном положении. У нас не было ни одного часа отдыха. То в одном конце города завяжется перестрелка, то в другом.

На рассвете 15 января 1918 г. на горизонте показались военные суда, мы заметили дымок от них. В бинокль удалось рассмотреть, что это были: транспорт «Трувор», 2 буксира «Геркулес» и «Данай», и гидро-крейсер «Румыния». С крейсера «Румыния» был прислан товарищ для выяснения каково положение у нас. Мы не придали значения тому обстоятельству, что «Румыния» в определённый срок, не получив ответа, начнёт обстреливать город. Поэтому мы задержали товарища у себя и не обратили внимания, что на крейсере поднят сигнал о сдаче города. Вслед за этим открылся огонь по городу. До 25 снарядов было выпущено по городу из 6-ти дюймовых орудий. Суда обстреливали месторасположение штаба белых и где находилась береговая батарея. Во время обстрела города начал высаживаться десант между Евпаторией и Каратюбе, верстах в 5 от города. Высаженный десант представлял собой отряд севастопольских рабочих в количестве 600 человек. Они направлялись в город. Одному из наших отрядов было дано распоряжение встретить севастопольцев и вместе с ними войти в город.

Когда десант стал входить в город, то из бывшего […][xvii] «Орёл» на окраине города началась оружейная пальба. Начались перестрелки. Стреляли, как оказалось, офицеры. Они, конечно, были сняты нами. Наши снаряды произвели большой переполох в городе среди белых и буржуазии. Многие из них разбежались и попрятались кто куда мог.

Как только десант стал входить в город – эскадра судов приблизилась к мысу и встала на якорь. С крейсера «Румыния» был спущен катер, и вооружённые матросы под командой тов. КУЛИКОВА причалили к пристани, где помещался ВРК[xviii]. Комитету было доложено, что белые бежали и убили предсовета тов. КАРАЕВА. Собран был митинг возле русской пристани. Здесь было объявлено, что узнали, где находится тело КАРАЕВА. Был послан специальный отряд для розысков тела товарища. Нашли его, как я уже упоминал выше, против дачи Гирса, зарытым в песке. Прах доставили на пристань русского общества Пароходства, где в то время находился революционный штаб. Тело КАРАЕВА привёз товарищ КРЮКОВ. Труп до того был изуродован, что трудно было узнать.

15 января был пойман и главарь всей белой шайки капитан НОВИЦКИЙ. Под командой тов. СЛЕПЧЕНКО, НОВИЦКОГО искали на его даче. Его там не оказалось. Он спрятался в соседней даче, в подвале. Местопребывание этого «героя»[xix] было указано нам слугами Новицкого, прислугой и поваром. Ненависть рабочих по отношению Новицкого так была велика, что он был бы растерзан толпой, но благодаря вооружённому отряду моряков, он был вырван из рук толпы. Однако, были нанесены побои… На автомобиле он был доставлен в ВРК[xx]. В этот вечер возвращался из Симферополя тов. НЕМИЧ и БАТКО. На станции Сарабуз был пойман начальник гарнизона полковник ВЫГРАН, доставлен в Евпаторию и помещён на крейсере «Румыния».

Вслед за этим в ночь на 16 января тов. КУЛИКОВСКИМ старый совет объявлен был распущен и приступлено к организации революционного комитета, в состав которого вошли следующие товарищи: председателем тов. ДЕНИЩЕВ, членами НЕМИЧ Варвара, НЕМИЧ Антонина, НЕМИЧ Семён, МОЛОТОВ, КЕБАБЧЬЯНЦ[xxi], МАТВЕЕВ. Начальником штаба назначили тов. МАТВЕЕВА, кандидатками товарищей ГОРДОНА, МОЛОТОВА. Мне же, т. е. ПЕТРОВУ и ДОЦНИКУ[xxii] было поручено произвести изъятие и остальных хищников белой гвардии, а также и очистка всего города и района от уголовщины и поддержке порядка, как в городе, так и в районе. Общим числом из белогвардейцев и буржуазии было изъято до 500 человек. Важно то, что был изъят глава всех белогвардейцев – полковник ВЫГРАН. Кроме того: граф МАНЧУК, граф ТАТИЩЕВ, капитан НОВИЦКИЙ, ДУБАСОВ, ШИШКИН и др.

Начал наводится[xxiii] порядок. Организовались Советы. Однако меньшевики, эсеры, бунд и мелкая буржуазия не унимались. Они начали на каждом шагу снова тормозить нам в деле нового строительства. На каждом заседании совета они старались оттеснить предложения совета и провести свои предложения. Мы боролись с ними в Совете, хотя и были в меньшинстве. Когда же стало ясно, что нам с ними не по пути, то они повели свою работу в союзах. Последних у нас в городе было только два – строителей и воинский (из возвратившихся с фронта). Когда меньшевики и эсеры перебросили свою работу на эту базу, то нам пришлось изъять оттуда несколько человек. Тогда в союз военных мы назначили председателем тов. НАХОДКИНА. Вот в это самое время мы и стали укреплять и организовывать Красную гвардию всех видов оружия, т. е. пехоту, пулемётчиков, кавалерию, артиллерию, под командой НЕМИЧА Семёна и тов. МЕЛЬБАРДА-МАЙБОРОДЫ.

На стороне оставшейся буржуазии в защиту их стал против большевиков некий ВЛАСИК Иван. Он за деньги капиталистов ратовал в их пользу. Его прозвали даже за это «бабский комиссар»[xxiv]. Хотя он происходил из бедной семьи, но за деньги стал защищать буржуазию.

Вскоре пошли слухи, что немец начал наступать. Мы сильнее сплотили свои ряды и давали отпор ненавистникам большевиков. Получив официальное извещение, что немцы уже в 200 верстах от Перекопа, то мы выслали свой отряд туда, чтобы задержать наступление на Евпаторию. Узнав это, старые крысы – меньшевики и эсеры – вылезли из своих нор и стали вести борьбу с нами. На последнем заседании Совета они выдвинули свои мероприятия, но подходившие к нашим задачам. Последний совет заседал 20-25 марта. На этом заседании мы повели контратаку против них, но они были так спаяны и подготовлены, что нам пришлось выйти и созвать фракцию большевиков, чтобы обсудить свою дальнейшую тактику.

На фракции присутствовало 33 человека. Было обсуждено, как нам быть дальше, что предпринять, обсудив всё и взвесив – мы постановили, что если они не пойдут на компромисс, то мы должны будем оставить заседание и направится в гостиницу бывш. БЕЛАРГ. Никто из товарищей не должен никуда уходить. Собраться всем в вышеуказанном месте. Посоветовавшись в количестве 33 человек, мы вынесли постановление временный революционный комитет считать распущенным и организовать девятку. В неё был председателем избран т. ПОЗНАНСКИЙ и членами т. НАЦИКОВ Максим и др. Около 4 час[ов] утра был вывешен приказ, что революционный комитет распущен и за всеми делами надлежит обращаться в девятку как воинским, так и гражданским учреждениям, и охрана города осталась за рабочими.

В первых числах апреля 1918 г. стали поступать донесения, что немцы подходят к г. Перекопу. В городе началась паника. Мы начали сворачиваться и готовиться к эвакуации Красной гвардии. Наш отряд под командой т. МАЙБОРОДЫ направлялся на Севастополь, и мы стали подготавливаться к выступлению, приготовлен был поезд, и утром, часов в 9 я и все члены девятки должны были выехать по направлению к Симферополю, а оттуда в Севастополь, т. к. все силы должны были там сконцентрироваться и в Севастополе находилась база обороны.

Перед выездом мне поручено было произвести ещё одну операцию. Когда я по исполнению задания вернулся на станцию, то уже никого не было. Поезд с товарищами ушёл. Я остался один. Однако оставаться было рискованно и опасно. Я направился по шоссейной дороге в Симферополь. Не доходя до него, я получил известие, что в Сарабузе стоят эшелоны немецких войск и гайдамаков.

Я направился в сторону Симферополя, чтобы не попасть в руки гайдамакам. Крутился по деревням, то в одной, то в другой, пока не получил точных сведений в каком положении находится Евпатория, кто там господствует. Поезд, ушедший из Евпатории, дошёл до ст. Княжевич – без задержки, и здесь был остановлен. Дали путёвку дальнейшего следования, т. к. в Сарабузе власть находилась уже в руках немцев и гетманов.

Штаб немцев находился в Сарабузе, а войска уже направлялись в Симферополь. Однако не было известно, что Сарабуз находится в руках немцев. Председатель девятки тов. ПОЗНАНСКИЙ по прямому проводу, по тем дорогам связался со станцией Сарабуз и спрашивал, почему не пропускаете поезда из Евпатории. Очевидно, там сидел офицер, дежуривший у телефона. Он спросил, кто это говорит. Познанский ответил, что говорит председатель Евпаторийской девятки. Ему ответили, что скоро пропустят поезд, чтобы он побежал сообщать, когда можно будет пропустить. Вместо поезда Евпаторийского, он прислал[xxv] на станцию Княжевич паровоз и один вагон, в котором находились вооружённые офицеры. Они тотчас же атаковали вагоны и начали искать, где находится председатель девятки тов. ПОЗНАНСКИЙ. Когда его самого спросили, где председатель, то он ответил им – «я сам». Тогда его забрали в свой вагон и отправили обратно в ст. Сарабуз и повезли с собою. В то время, когда происходил арест тов. ПОЗНАНСКОГО, остальные члены девятки разбежались кто куда мог и скрылись. Привезённого[xxvi] на станц[ию] т. ПОЗНАНСКОГО начали избивать и требовать, чтобы он выдал остальных товарищей. До тёмной ночи держали ПОЗНАНСКОГО, а затем вывели на северо-восточную сторону и расстреляли, закопав недалеко от железной дороги. Расстрел этот видел один железнодорожный служащий, указав потому, где он закопан.

Когда я в конце июня вернулся в Евпаторию, то мне рассказали, что немцы не дали господствовать белогвардейцам, а наводили порядки сами и не давали им самостоятельно распоряжаться в городе. Но всё же белогвардейцы делали своё дело, производя исподтишка обыски, аресты и т. д., чтобы немцы не знали подозрительных товарищей, которые ими были арестованы. Белогвардейцы залезть в немецкую комендатуру, но немцы сами производили массу арестов и обысков среди рабочих. Как только они находили [рабочего] по их мнению подозрительным, они связывали его и отдавали в распоряжение белогвардейцам.

По возвращении обратно в город, я стал разыскивать своих товарищей и связался с подпольным комитетом, чтобы принять активное участие в работе. Я связывался с т. ОГЛОБОВЫМ Михаилом, который был председателем подпольного Комитета и членами последнего тов. РЯБОВЫМ, который, кроме того, был председателем Союза Строителей, тов. ДОЦНИК[xxvii], Андреем, ЧЕРЖКОВЫМ Фёдором, ГРИНБЕРГОМ и другими.

На заседании поставлен был вопрос во чтобы то ни стало повести в немецкой армии агитацию, чтобы они не преследовали рабочих. Я срочно принялся за эту работу. К счастью, нам попались немцы, большинство которых были католики, которые ходили молиться в католический костел. Последний находился в степи, где можно было свободно с ними встречаться и передавать им листовки и воззвания. Приходилось вести беседы и поодиночке на темы современного положения и свержения Николая II-го (попутно мы затрагивали и их Кайзера).

Работу среди немцев надо было вести весьма осторожно. Был такой случай. Я пригласил зайти в одну лавчонку, где тайком торговали вином, одного старшего унтер-офицера, солидно угостил его вместе с двумя солдатами вином. Сам старался не пить, а накачивал немцев. И когда они заметно охмелели, я стал осторожно говорить им о свержении царизма у нас и советовал[xxviii] и им сделать тоже самое. Унтер-офицер с кулаками набросился на меня, уверяя, что он патриот, что они, немцы, уважают своего Кайзера, и умрут за него. В ответ на это я начал говорить унтеру, что я тоже патриот, что я стою за рабочих и крестьян, а не за царя, который пускает братскую кровь. Он стал понемногу утихать. Тогда я разъяснил ему, что гораздо лучше будет, когда государством будет править рабочий класс, чем такие паразиты. Он мало по малу соглашался со мной. Затем сорвал с себя ромбы – знаки его унтерского достоинства, снял с пояса подсумок, вышел по двор, бросил всё и сказал: «я тоже большевик»[xxix].

И наша пропаганда имела успех. Немцы между собой разбивались на две категории: одни были лютеране, другие католики. Среди последних гораздо легче было вести агитацию. Реагируя мало по малу на наши выступления, немцы стали сразу поодиночке приходить в указанное место и получили там проводника откуда последний проводил их на наше собрание. Мало по малу они стали являться по 5 и 10 человек и даже с винтовками и переходили совсем на нашу сторону – т. е. дезертировали. Таких мы тотчас же направляли в районы, в город. Однажды идёт германских офицер по улице Революции, заходит в один дом, вернее в подъезд его. Здесь он сталкивается с германским солдатом, не отдавшим ему честь. Недолго думая, офицер вынимает револьвер и убивает наповал солдата. Такой поступок ещё больше способствовал нашей агитации среди немцев. Убийство это отразилось и на настроениях немецких солдат. Они стали требовать суда над офицером. Он был арестован. Когда стали по всему Крыму выбирать делегатов из германцев, то мы подговаривали солдаты чтобы они требовали от себя посылки депутатов в Германию. Такая работа нами проделана была твёрдо.

Когда мы узнали, что германцы скоро будут эвакуироваться из Крыма, что и власть берут опять в руки снова белогвардейцы, то нам надо было переключаться на другую линию и вести иную работу – оборонительного характера. Мы предусматривали, что вести работу теперь будет гораздо труднее, чем при немцах. Первым долгом – белогвардейцы организовали контрразведку. У них палачом был ВЛАСИК Иван, знавший всех в Евпатории, и стал выдавать товарищей после ухода немцев – белогвардейцы снова начали делать обыски и аресты. Каким-то путём остальные члены ВРК не эвакуировались с семьями[xxx], а разбрелись по Крыму. Были арестованы и отправлены в евпаторийскую тюрьму следующие товарищи: бывш[ий] председатель революционного комитета т. ДЕНИЩЕВ и члены его Семён НЕМИЧ, Антонина НЕМИЧ, ГРУБЕ, КОРНИЛОВ, КЕБАБЧЬЯНЦ[xxxi], Варвара НЕМИЧ, МАТВЕЕВ, ФРАНКЕ и другие. Впоследствии их перевели всех в симферопольскую тюрьму и там пытали их, как им хотелось в 1918 году.

В августе или сентябре перед нами встал вопрос об организации отряда в Мамайской скале. Обсудив этот вопрос, постановили послать товарищей обследовать скалу для прикрытия и организации там отряда. Оказалось, что скала очень удобна. Постановили собирать оружие и направлять последнее в скалу, попутно вести агитацию среди рабочих в городе по организации отряда и также среди крестьян. Товарищи охотно откликнулись и потянулись в скалу, и кто имел оружие – брал его с собой. В ноябре месяце 1918 года отряд стал расти из городских рабочих, а также из крестьян из деревень. К скале были от нас прикреплены товарищи подпольщики ДОЦНИК Андрей и ЧЕРЖКОВ Фёдор, которые вошли в связь со скалой.

Стал при этом перед нами вопрос, что нам также необходимо иметь конный отряд. Обсудив этот вопрос, решили отбирать лошадей у помещиков и направлять в скалу (что и было сделано). Организовался таким образом конный отряд в составе 20 человек всадников. Вырос вопрос о снабжении их фуражом. Приходилось писать в ближайшую экономию, чтобы привести оттуда фураж в скалу. Некоторые экономии снабжали нас, а другие отказывались. Приходилось тогда выходить на дорогу, когда в город везли крестьяне фураж и заворачивать их к скале, выгружать и давать записку, что отрядом было отобрано, а деньги будут выплачены при приходе советской власти.

Командиром отряда был выделен тов. ПЕТРЕЧЕНКО и под его командой и руководством производились операции в тылу у белых и давать возможность[xxxii] производить мобилизацию сил и другие виды работы.

Вдруг до нас доходит слух, что в деревне Огай немцы предлагают сделать на нас налёт в то время, когда мы приедем к ним за продуктами. Ночью выступил наш конный отряд, и мы начали требовать, чтобы они немедленно выдали оружие, которое у них есть на руках. И у них было согласовано с белогвардейцами, что, если придёт отряд из скалы, то они должны дать знать им. Условным знаком на этот счёт у них – зажечь скирду соломы. В это самое время недалеко находился отряд белогвардейцев, которые и пошли бы в атаку против нас. Появление нашего отряда для немцев было неожиданностью. Мы сразу атаковали их и потребовали срочно сдать оружие в указанном месте, что и было ими выполнено. Подобные налёты немцев на деревни участились, а мы не давали покоя белогвардейцам.

Вскоре снова мы получили сведения, что будет производится погрузка хлеба на вокзал для отправки по неизвестному нам назначению. Мы и здесь не упустили случая. Отряд наш выступил под командой тов. СЛЕПЧЕНКО Николая и заставил подвозчиков везти весь хлеб к нам в скалу.

Вслед за этим мы получили сведения, что белогвардейцы в деревне Поповка, в 25 верстах от Евпатории, поставили пограничный пост человек в 12. Мы получили назначение снять этот пост и обезоружить его. Когда наш отряд неожиданно для белогвардейцев явился, то мы обезоружили солдат, спросив, чтобы указали нам их начальника. Солдат повёл нас, указав дверь. Мы постучались. Дверь не открывали. Тогда напором мы вломились в комнату и увидели офицера, стоящего с наганом в руках и готового выстрелить. Не дав ему опомниться, мы ударили его прикладом, и он выстрелил. Один из наших товарищей тоже сделал выстрел и убил наповал офицера. Вещи и оружие мы забрали с собой, а солдат не трогали, предложив им, кто желает идти с нами (один пошёл к нам).

Белогвардейцы заметили, что мы всё больше и больше начинаем мешать им и оттягивать их силы. У них встал вопрос как бы уничтожить наше убежище – скалу. Они стали выставлять свои посты, чтобы мешать нам проводить наши операции. Начали производится с их постами у нас ожесточённые схватки, бывали перестрелки, причём они несли потери убитыми и ранеными.

В конце декабря 1918 г. у нас назрело намерение – сделать налёт на город и освободить тюрьму. План уже был разработан. Однако у нас оказался шпион, передававший белым[xxxiii] о положении в скале. Сколько мы не искали, однако не могли разыскать того предателя. В это время на помощь к белогвардейцам пришли французские военные суда, английские. Стало заметно, что в городе стали пребывать войска. В последний уже раз было постановление Комитета выдавать винтовки и во чтобы то ни стало побольше собирать оружия, обратить внимание на достачу патронов. Заседание мы проводили в правлении союза транспортных рабочих 30 декабря в 12 час[ов] ночи. Оттуда товарищи направились в скалу и передали приготовленные патроны и несколько винтовок.

Утром 3 января 1919 года прошёл слух, что белогвардейцы поведут наступление на скалу. И действительно: они стали атаковать скалу со стороны экономии Шишмана[xxxiv], а военные суда у них были наготове и продержались около 4-х суток. Т. ПЕТРИЧЕНКО хотел посмотреть из отдушника в скале на приготовления судов, но была брошена граната и его ранили. Белогвардейцы забрали его с собой и направили в больницу. Сколько ни допытывались злодеи у него, сколько нас в скале, он так и умер, не сказав ни слова. Тогда белогвардейцы арестовали его жену и привели в штаб, находившийся в экономии Шишмана. Здесь они пытали её, замучили до смерти и труп выбросили под забор, где там валялась долго и собаки начали тискать. Убитых товарищей своих мы забирали в скалу и в камнях хоронили их.

Вскоре белогвардейцы начали вести с нами переговоры, предлагая сдаться без боя. У нас пошли совещания. Одни соглашались сдаваться, другие – держаться до конца. Мы чувствовали большой недостаток в воде, самое же главное было то, что у нас винтовки были разных систем и не хватало патронов.

Положение становилось тяжёлым. Решили выходить. Одни начали выходить прямо, а другие пытались найти более скрытый путь. Открыв отдушину в скале, мы стали делать разведку и тогда уже возе четвёртого посёлка начали проходить. К счастью [белые] нас никого не заметили и мы стали утекать из скалы по всему Крыму.

Некоторые из товарищей в деревнях были задержаны: тов. СЛЕПЧЕНКО. Его водили на опознание, долго сидел в тюрьме и был освобождён только по приходе красных войск.

Те же из товарищей, которые добровольно сдавались белогвардейцам, то их расстреливали – не только мужчин, но и детей. Раненых добивали дручком. Расстреляно было около 90 чел[овек]. Такое же число – успели скрыться и рассеялись по Крыму.

Скала наша была разбита. Нам снова пришлось скрыться в подполье и вести агитацию среди рабочих и крестьянских масс. Здесь мы стали доказывать рабочим о зверствах и поступках белых.

В марте месяце 1919 г. до нас[xxxv] стали доходить слухи, что на Крым наступают Красные войска. Мы начали готовиться к взятию власти в свои руки. Под видом организации Комитета охраны города мы стали проводить эту мысль по союзам рабочих. Были выделены товарищи (мы получили списки выделенных). Встал вопрос чем вооружить товарищей. Согласовали этот вопрос с комендантом города и последний дам нам отношение на получение оружия. Когда мы явились в союз строителей, то стали приглашать товарищей – пойти с нами в дачный район и взять там винтовки, то с нами пошли 26 чел[овек] под командой т. ЗАЙЧЕНКО. Отправились мы.

Когда стали подходить к воротам дачи ПИОТРОВСКОГО, то ворота были открыты. Я с тов. ЗАЙЧЕНКО пошли по дороге и ещё с нами один из товарищей, остальные же пошли по тротуару. Лишь только мы поравнялись с воротами, как послышалась «на руки». Я с товарищем спрятались за столбом, а т. ЗАЙЧЕНКО упал среди ворот. Затем пошли залпы один за другим. Все мы разбежались врассыпную и спрятались в траве.

Оказалось, что ВЛАСИК вывозил отсюда винтовки с гимназистами и открыл по нам[xxxvi] огонь. Оказалось потому, что т. ЗАЙЧЕНКО был только ранен и у него прострелена фуражка. Когда мы вернулись домой, то прошёл слух, что ВЛАСИК убил троих из нас. Все конечно обрадовались, увидев[xxxvii] нас целыми и невредимыми.

Мы потом нашли коменданта города, который и поехал с нами на дачу Пуховского и здесь забрали винтовки, которые повезли в город на 2-х извозчиках и стали вносить их в Комитет.

Откуда ни возьмись появился тут ВЛАСИК со своим отрядом и потребовал ответить нам, кто разрешил нам брать винтовки. Пошёл с отрядом в Комитет и забрал винтовки. Потом он начал обыскивать нас. Я в это время вышел на улицу. Он кинулся за мной причём он узнал меня, начал кричать «стой!». Я, однако, пошёл от него, дошёл до больницы, прибавив шагу. Затем я побежал в переулок. Ночь была тёмная. Он открыл стрельбу по мне, но благодаря темноте пули не тронули меня. Однако по дороге шёл какой-то гражданин и был убит выстрелом.

Пробежав по улице, я забежал в союзную пекарню, где и оставался до утра. Утром я начал снова […][xxxviii] город в свои руки, но видя, что белогвардейцы что-то предпринимают, спешат на пароход, мы вскоре организовали отряд и стали мешать их эвакуации. Начали обезоруживать их, арестовывать и направлять в тюрьму. Кроме того, нам было Комитетом дано задание во чтобы то ни стало арестовать ВЛАСИКА. Однако найти его не удалось, т. к. он удрал и скрылся не на пароходе, а пешком по сухопутью.

В конце марта 1919 г., когда пришёл отряд Красных войск, то город уже был в наших руках и мы пошли по ж[елезной] дороге и встретили их. Остальные были в верстах 25 от Евпатории, в имении бывш. ДУВАНЕ. Здесь командир нашего отряда дал распоряжение, чтобы я поехал с донесением к красным, что город находится в руках рабочих, а белогвардейцы ушли. К вечеру [в] город прибыли Красная Армия.

За несколько дней до этих событий белогвардейцами были взяты из симферопольской тюрьмы 19 чел[овек] товарищей Евпаторийской организации и направлены в город Керчь, на ст. Семиколодцев их высадили. Для того, чтобы они не убежали их связали проволокой, а потом расстреляли.

Тогда[xxxix] пришли красные войска под командой товарища КРИВОШАПКОВА[xl] и стали устанавливать советскую власть. Таким образом просуществовали мы до 19 июня и стали подготовлять к эвакуации. Дня за 2 до эвакуации я и тов. БУЛАНОВ Фёдор были посланы в Симферополь к т. ДЫБЕНКО, чтобы он выдал нам денег, а также патронов, т. к. в Евпатории был недостаток во всём. Я был послан партийным Комитетом, а т. БУЛАНОВ от Военкомата. Когда мы приехали в Симферополь, то видим, что в городе суета, что т. ДЫБЕНКО поехал в Корубаза. Мы стали ожидать его. Приехал он в часа 3 ночи, направившись в свой вагон. Мы вдвоём подошли к вагону и доложили адъютанту тов. ДЫБЕНКО, чтобы он доложил, что мы явились к докладу из Евпатории.

Когда мы вошли в вагон, то заметили, что т. ДЫБЕНКО страшно расстроен. Мы начали говорить, что посланы партийным комитетом и передали пакет. Но он был, повторяю, так расстроен, что не мог говорить с нами: «Вот, чёрт возьми, 300 человек белобандитов, и комендант не мог их остановить», – говорил он нам, – «и мне пришлось его шлёпнуть». Мы получили от него визу на получение денег и патронов, и стали спрашивать его какое он даст распоряжение об отступлении от Евпатории: «Пусть ждут. Я поеду в Джанкой и оттуда поведу наступление, а из Джанкоя дам указание». Мы распрощались с ним и ушли, т. к. было уже поздно.

Недалеко от вокзала мы зашли к одним знакомым, где оставили своих лошадей. Находившись целый день, мы так крепко заснули, что не слыхали что происходит на улице. Часов в 5 утра нас разбудила хозяйка и стала говорить. что на улице идёт резня и слышен топот лошадей. Мы быстро оделись. Со мной была одна винтовка. Я дал её в распоряжение своего кучера, и мы вышли на улицу. Кинулись мы в учреждение, чтобы получить там патронов и денег, но там никого не застали. Отправились на вокзал. Там, в зале, было много раненых. Мы кинулись на телеграф, чтобы связаться с Евпаторией. По телеграфу мы спросили, как у нас, нам отвечали, что всё спокойно. Тогда мы вернулись в зал вокзала. Народу всё пребывало. В это время шёл поезд из Севастополя и мы помогли забрать раненных, и в 7 часов утра выехали из Симферополя по направлению к Евпатории, но за Симферополем были брошены экипажи и даже брошен автомобиль, на котором ехал ПЕРОСЛОВ.

Останавливаться нам не было времени, а спешили мы в Евпаторию. По приезде туда, я зашёл в партийный комитет и секретарю тов. ПЕЩЕРСКОЙ и тотчас же созвали и сделали заседание, где нас заслушали и постановили срочно подготовиться к эвакуации и ждать дальнейших указаний. Все члены партии были объявлены мобилизованными, и мы все начали вооружаться винтовками, но и здесь не спали контрреволюционеры, они стали мешать нам, разобрав ж/д полотно. Нам пришлось и здесь повести с ними борьбу. Собрали все ценности и погрузили в вагон, назначили сопровождающих под командой СОГЛОБОВА Михаила и СИДОРОВА Ивана. Они благополучно выехали из Евпатории.

Тогда мы стали отступать на Перекоп, пришли в Армянское. Стали подходить люди и из других районов, как Ялтинский, которые принимали бой и были разбиты белогвардейцами. И когда нас разбили по отрядам, то направили на позицию. До этой отправки мы стояли со своим отрядом возле штаба. Пришёл отряд Абаркизашвилли, который вздумал разоружить наш отряд, он дал выстрел из нагана, его отряд взял на изготовку и кричит: «Давай оружие!». Наш Евпаторийский отряд перестроился, повернулся назад и взял тоже на изготовку. Началась паника среди нас, которая затем была улажена в штабе. Когда спросили зачем был дан выстрел, то был дан ответ, что выстрел произошёл нечаянно[xli]. Таким образом этим инцидентом закончились все недоразумения.

После этого мы спешно направились на позицию. Отряд Абаркизашвилли занял позицию с правого фланга. Когда стал подходить неприятель мы стали принимать бой, а Абаркизашвилли со своим отрядом отступил, открыв таким образом наш правый фланг. Мы полагали[xlii], что там уже стоят наши войска и спокойно отбивали наступление врага. Когда с правой стороны показалась кавалерия, то мы считали, что это наша, но оказалось, что это были золотопогонники. Открыли по ним стрельбу, но было уже поздно, нам пришлось отступать на Перекоп.

Мы отступали по высокой пшенице. А налево от нас тянулась полоса такой же пшеницы, за прикрытием которой был спрятан пулемёт неприятеля, открывшего по нам огонь. Мы отступили на Перекоп, расположившись там на позиции. Но недолго пришлось нам здесь стоять. С боем мы начали отступать за реку Днепр. Отсюда мы взяли направление на Херсон. Здесь секретарь парткома т. ПЕЩЕРСКАЯ пригласила меня на заседание, в котором поднялся вопрос о посылке товарищей в Крым для организации отряда с тем, чтобы ударить в тыл неприятеля. Получив такое задание и 3000 руб. денег, я связался с предфронтовой полосой, или вернее со штабом. Получив всё вышесказанное, я начал изыскивать путь, по которому и я мог бы пробраться обратно. Однако, в это время на Чёрном море стояли военные суда французов и англичан, греческие, которые поддерживали связь с белогвардейцами.

В Херсоне мы стали группировать отряды, направляя их в город Николаевск. Я же направился в гор. Очаков, откуда предполагал на лодке пробраться в Кореиз или в Ак-Мечеть. Однако этого сделать не удалось, потому что вблизи стояли французские суда. Тогда я сел на катер, шедший в Одессу, куда и прибыл благополучно.

Здесь я направился в губернский партийный комитет, где шло в это время заседание. Узнав, что здесь секретарь, я просил дать мне возможность переговорить с ней. Последняя пригласила меня в свой кабинет, где я объяснил, что прибыл из Крыма, обрисовал сложившееся там положение, что необходимо мне снова вернуться в Крым, согласно данного мне задания и показал свои документы. Тогда тов. секретарь дала мне письма следующим товарищам: в чека т. СЕВЕРНОМУ, и Южному, а также коменданту города. От товарищей чекистов я получил всё, что мне было надо. Кроме того, я справился у них насчёт судна в побережья[xliii] и чека, то мне сказали, что мы подготовили и действительно мне сообщили, что я поеду на «Жемчуге». Отсюда я пошёл снова в губком и сказал секретарю, что есть на чём ехать, и что я завтра отправлюсь. Секретарь познакомила меня с двумя товарищами. Я договорился с ними, что мы встретимся на судне, но что нужно быть осторожнее. Одного товарища фамилия была ИВАНОВ, а другого я не упомню. На другой день, когда мы должны были выехать, я отправился на судно и здесь познакомился с капитаном. Спросил его, когда ж мы будем отчаливать, от ответил, что сегодня мы не поедем, а завтра утром пораньше. И тогда я остался на судне и завалился спать.

Рано поутру начали готовиться к отправке. Собралось нас человек до 40. Часов около 11 дня мы выехали из Одессы, взяв курс на Туруханский Маяк. Судно наше было парусное, когда стала скрываться из глаз Одесса, то заметили на рейде массу военных судов. Одно из них увидало нас и направилось к нам. Подойдя поближе нам закричали в рупор, чтобы мы подошли к борту этого судна. Оказалось, что это была французская канонерка-миноноска. Они стали выяснять, кто едет. Нас было 3 со мной и 3-е из города Симферополя. Последние товарищи совсем не знали, что Крым в руках белых и ехали в Одессу за деньгами. Остальные люди начали отдавать погоны, кресты и т. д. Вот тут-то я подумал, что я попался в руки белых. Оказалось, к тому, что с нами вместе ехали один граф и графиня. Судно наше причалило к борту военного корабля. Спустили трап и вошли к нам на палубу. Начался обыск. Графа и графиню забрали к себе, а нам объявили, что в Крым ехать не разрешают, и чтобы мы ехали и держали курс на Скадовск. Мы так и сделали. При этом я начал говорить с капитаном судна, чтобы он хочет – не хочет, а доставил меня в Крым.

Мало по малу французские канонерки скрылись из глаз, и мы взяли прежний свой курс. Часов в 5 вечера на горизонте показалось какое-то судно. Пользуясь попутным ветром, мы так направили наш курс, чтобы это судно не заметило нас. Однако, оказавшаяся французская канонерка стала давать сигналы, чтобы подходили к ней. Мы пытались улизнуть от неё. Миноноска дала выстрел, но получился перелёт. У нас на судне началась паника. Тогда пришлось нашему судну подойти к миноноске. Когда мы к ней причалили, то был спущен трап и к нам на палубу вступили французы, а русские офицеры стояли на палубе.

Стоя на палубе нашего судна, я смотрел и думал, что из этого выйдет. Но вот подходит ко мне французский матрос, который был в белой шапке, а сверху красная кисточка. Я спросил у матроса, что обозначает собой такая красная кисточка. Он ответил мне, что это наша трёхдневная парижская коммуна. Матрос отлично говорил по-русски. Разговор наш услышал французский офицер и приказал матросу вернуться на палубу. Вот думал я теперь-то я попался, не вернуться мне домой. Однако я пошёл на палубу к французам. Они, окружив меня, начали спрашивать, откуда я. Я сказал, что еду из Евпатории. Спрашивают – зачем. Я отвечаю, что у меня осталась семья, жена, дети, что я имею собственные дома и дачу. Стали проверять мои документы и что-то между собою говорили. Догадавшись, что разговор идёт по моему адресу, я обращаюсь к ним: «Ведь я не знаю куда мне теперь примкнуть. Я ведь удрал от этих бандитов, а вы меня, как видно, презираете. Увидев вас, я полагал, что вы являетесь спасителями нашими, однако я не вижу в лице вас защиты и не знаю к кому примкнуть мне». Тогда у меня спросили, отчего я задал такой вопрос. Я ответил, что я спрашивал без всякой задней мысли, а просто от радости, что увидел вас. Переговорив между собой, мне возвратили мои документы. Можете идти на своё судно, посоветовали мне больше нигде не проговариваться и быть осторожней. Я дал обещание нигде ничего не говорить. Тогда меня освободили, затем позвали капитана нашего судна и разрешили ему продолжить путь на Скадовск, а не на Крым. Сказали, что они запрещают. После этого миноноска взяла курс на Одессу.

Мы начали просить капитана доставить нас в Крым, говоря, что иначе наше дело плохо. На это капитан ответил нам, а кто будет отвечать если погибнет судно. Мы сказали, что уплатим тебе сколько надо, капитал затребовал деньги. Собрали между собой деньги и вручили капитану. Стало темнеть. Миноноска скрылась из глаз. Подул попутный ветер и судно пошло на Крым. Капитан пошёл в свою каюту, чтобы отдохнуть. Часа в 3 утра он был разбужен, т. к. нами было замечено, что какое-то судно нащупывает нас прожекторами. Капитан посмотрел на компас и карту и сообщил, что мы находимся под Севастополем и что это сторожевое военное судно. Тотчас-же он повернул руль на 45° и судно стало креном брать воду, но вскоре выправилось и мы взяли курс на Евпаторию и на рассвете стояли в бухте. Я всё время старался пробраться на рыбачью лодку, но т. к. мне это не удалось, а судно наше стало подходить к российской пристани, где нас застопорили до подхода врача. С прибытием последнего явился и отряд белогвардейцев, начавших проверять нас. Тогда я увидел, что отрядом командовал полковник НИЧИПУРЕНКО, я узнал его, он был на службе в нашем военкомате по набору лошадей.

Увидев меня и узнав, он сам начал обыскивать меня и шепчет на ухо, что «много привёз оружия?». Я ответил, что ничего не привёз. Тогда он сказал мне: «сейчас приедет отряд казаков, уходи сейчас же, чтобы тебя здесь не было». Я сам себе не верил, как это случилось, что он сам отпустил меня. Когда я проходил по улице Революции, то встретился один товарищ и у нас начался разговор, что приехал ПЕТРОВ для подпольной работы. Я направился затем на новую Слободку, где была подготовлена квартира. Ко мне начали приходить товарищи и сообщили, что по городу ходят слухи, что ты приехал. «Смотри, чтобы тебя здесь не связали», – и посоветовали убраться отсюда. Тогда я пробыл здесь недолго, несколько дней и направился в степь, где были баштаны. Подыскал на новой Слободке квартиру и приступил к выполнению своих заданий.

В городе были оставлены для подпольной работы ещё 2 товарища, ПРОСНУЖНИН[xliv] и МИХАЙЛЕНКО[xlv]. Пробыл я до половины мая. Меня стали преследовать. Я собрал заседание комитета, обсудил вопрос как быть дальше. Ведь пребывание моё здесь невозможно, и необходимо куда-нибудь направиться. Товарищи настаивали отправить меня в Евпаторию, Симферополь, Севастополь, Ялту, словом туда, где было бы удобнее проводить мою работу. При этом было дано задание во чтобы то ни стало организовать типографию и выпускать листовки и направлять их в Евпаторию.

Часов около 2-х ночи я отправился в Симферополь. Мне дана была явка и пароль. Когда я прошёл село Саки, зашёл в деревню. Здесь была кофейня, и отдохнул там немного, и подкрепился. Затем направился дальше. Путём дорогой я снова устал, свернул в степь, зашёл в овёс и заснул. Проснувшись, я заметил, что надвигаются тучи и собирается грянуть дождь. Поднялся из овса и пошёл дальше. До самого Симферополя меня мочил дождик. Придя в город, я направился по данному мне адресу, но никого не нашёл. Зашёл на постоялый двор и договорился с подводчиком, чтобы тот довёл меня до Ялты. Когда нас человек 12 село на подводу, я всё ещё был насквозь мокрым, то один из седоков спросил меня почему я так перемок. Я ответил, что иду из Симферополя и меня всё время мочил дождь. Мне надо ехать под Ялту и там закупить семян для огорода, т. к. я сам огородник. Когда мы отъехали от Симферополя вёрст 22 – остановились, чтобы подкормить лошадей. Здесь мы увидели, что белые суетятся, но мы не обратили на это внимание. Когда мы стали переезжать перевал, то выяснилось, что на перевал был произведён налёт на автомобиле. Мы стали спускаться с перевала по направлению к Алуште, нас задержал белогвардейский отряд и стал проверять документы. После проверки нас спросили, не видели-ли мы кого-нибудь. Мы отвечали, что никого не видели. Начинало темнеть. Нам было предложено скорее спускаться в Алушту, якобы здесь есть бандиты. дабы они нас не тронули. Затем мы приехали в Алушту, а по утру, пока было ещё темно, нас на мосту встретил патруль, проверил документы и возвратил их обратно. Когда стали подъезжать к Ялте, я сошёл с подводы и пошёл пешком, т. к. месторасположение Ялты мне было хорошо знакомо.

В Ялте жила моя сестра. Я направился прямо к ней, причём она не знала причины моего приезда. Я объяснил ей в чём дело. Она рассказал мне, кто из моих товарищей эвакуировался и кто остался. Тогда я начал подбирать надёжных из этих [товарищей] и не терять дорогого времени. Между прочим, в Ялте же находился и мой двоюродный брат. В разговоре с ним я заявил, что пришёл неспроста, а проделать известное мне дело, которое на меня возложено. Я просил его узнать, где бы можно было достать шрифт или литографский станок. Фамилия брата моего ШАРАПОВ Николай, работал он в кинофабрике. Я узнал, что в Симеизе, верстах в 22 от Ялты можно купить шрифт. Пошёл по указанному адресу и купил шрифт. Когда затем приступили к печатанию воззваний к населению, то у нас не хватило. Когда затем мы приступили к печатанию воззваний к населению, то у нас не хватило нескольких букв. Стало необходимо придумать иной способ печатания летучек. Я через ШАРАПОВА познакомился с товарищем ИВАНОВЫМ, который предложил сделать гектограф. Мы приступили к выпуску летучек. И вот когда Деникин выпустил воззваний к населению и к союзам 13 параграфов, то мы собрались и напечатали ответ. Я снарядил свою сестру и направил её в Евпаторию, чтобы она передала моей жене, а та товарищу МИХАЙЛЕНКО и т. ПРЕСНУШКИНУ, что было сделано.

В Ялте я пробыл около 4 недель. Когда мы заметили, что можно будет расклеивать заготовленные летучки, то было распределено, кому и где расклеивать их. В этот вечер в кургаузе белогвардейцы устроили бал в честь белого генерала. Наши товарищи пробрались в кургауз и на стулья наклеили летучки. Летучки эти были напечатаны красным шрифтом и бросались заметно в глаза. Когда зажгли свет. то офицеры в ужасе начали срывать их. На утро по городу прошёл слух, что будут аресты всех, кто служил в советских учреждениях. И действительно начались аресты белогвардейцами.

Аресты были поголовными. Мне приходилось скрываться, и я трое суток провёл в кустах. Затем для меня подготовили подводу и посадили сына моей сестры на подводу, а я дошёл пешком через горы и вышел за Гурзуфом. Здесь я подождал подводу с моим племянником, и сел с ним. Татарин-подводчик подозрительно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Я приехал в Симферополь и остановился у знакомой старушки тов. ВАСИЛЬЕВОЙ, а племянника отправил в Евпаторию, чтобы приехала ко мне жена. У старушки, где я остановился, жил какой-то молодой человек. Я выяснил, что он служит в контрразведке. Он между тем всё время старался узнать зачем я приехал сюда и спрашивал меня об этом. Я разъяснил ему, что принят рабочим на консервную фабрику. Там нужно делать железобетонные бочки. Сколько он ни добивался, однако ему не удалось выяснить меня. Однажды вечером, я сидел с хозяйкой и ужинал. Входит этот человек и начал говорить мне: «если вы за собой что-нибудь чувствуете, то уходите, т. к. в соседнем доме идут обыски». А я ему ответил: «если вы за собой что-либо чувствуете, то можете уходить, а я за собой ничего не чувствую и уходить мне нет надобности». После этого спокойно продолжил ужинать. Покрутился он и ушёл. Я тогда посоветовал старухе отказать ему от квартиры, мотивируя отказ тем, что комната скоро и нужна будет для одной старушки. Хозяйка так и сделала, и молодой человек выбрался.

Вскоре приехала моя жена. Она сообщила мне, что делается в Евпатории и что работа наша стала затихать, что МИХАЙЛЕНКО перебрался в деревню в 4 посёлок, а товарищ ПРИСНУШКИН уехал в Ялту, где и был задержан контрразведкой и его там убили. Так как жена знала где живёт товарищ БУРАЧКО, а сам он ушёл с красными, когда отступали из Крыма, то семья его осталась в Симферополе. Когда мы зашли к ней, то там жили на квартире 3 офицера. Мы зашли в другую комнату, а офицеры сидели и выпивали. К ним пришло ещё 4 офицера и пошла пирушка. Я вышел во двор, а затем вернулся обратно. Офицеры пригласили к себе, и я согласился. Пирушка пошла ещё сильней. Я держал себя так, что показывал, что пью, между тем как они всё сильно опьянели. Я начал с ними заводить разговор: я спросил их, почему они воюют, разве они не хотят жить. Затем разговор пошёл на разные темы, но я всё старался вести себя так, чтобы меня они не заподозрили. Я советовал им, между прочим, чтобы они уходили из Крыма, что рано или поздно им придётся расплачиваться. Они напились до упаду, я лёг с ними спать. На утро протрезвившись один из офицеров и говорит мне, а если мы уйдём, то куда нам идти, ведь сегодня надобно идти и сменять. Он был, оказывается, караульным начальником, а другой был разводящим, остальные были обыкновенные часовые. Я им предложил бросить посты и разбежаться в разные города и тогда они будут гарантированы в сохранении своей жизни. Они так и сделали: пошли на развод, получили наряд и разбежались.

Спустя несколько дней после этого, я пошёл на площадь и там были мобилизованные из Феодосии и с ними занимался полковник. За что-то он ударил одного из солдат по лицу. Во время перерыва занятий я стал вести с ними разговор на кого они готовятся [нападать] и кого будут защищать, и посоветовал солдатам лучше удирать от белых, а то сейчас бьют, а тогда ещё хуже будет. Так и вышло. Они послушались меня и начали разбегаться. Осталось только человек 200, остальные же человек 800 разбежались. Жене своей я дал установку, чтобы она передала, что я скоро вернусь сам, пусть мне передадут деньги. Когда жена уехала, то мне надо было сходить на Феодосийскую улицу к товарищу. Тогда я стал подходить к садику около моста, меня догоняет товарищ[а] НИСЕНКО[xlvi] Данил[а] жена, и говорит тихим голосом: «товарищ Петров». Я не показывал виду, что она меня знает. Она же между тем старается поравняться со мной, называет меня по имени и говорит: «поворачивай влево». Я послушался и повернул в садик. Она говорит: «скорее уходи отсюда». Когда мы скрылись, она сказала мне, куда я иду, здесь контрразведка, там наши 4 евпаторийских татарина служат, и они меня знают хорошо. Кроме того, она рассказала мне, что была арестована контрразведкой и её только что освободили. Там она и видела этих татар. Я тогда с ней распрощался и ушёл, и она пошла в одну сторону, я пошёл в другую.

Решил отсюда ехать в Евпаторию. Денег у меня не было, я пошёл на базар и продал пару нижнего белья. Отсюда я пошёл на вокзал, купил себе билет. В ожидании поезда я отправился в депо, ходил по запасным путям.

Встретил татарина с пирожками, я купил у него один пирожок, хотелось ещё есть, но денег у меня не было больше. Подходит один человек и тоже покупает пирожки. Не имя на что купить пирогов, я собирался уходить. Человек этот предложил мне, чтобы я ещё ел пироги. Я отказался и стал ходить по пути. Он сел на тормозе вагона и всё следил за мной. Когда я начал с ним разговаривать, он предложил мне говорить с ним без стесненья. Он сказал мне, что сам он не здешний, что можно с ним говорить откровенно. Сильно нервничая, он сообщил мне, что приехал в разведку от Махно, я в свою очередь сказал ему, что я от красных. Он стал мне советовать, чтобы я ехал к ним, рассказал о местонахождении и куда я могу явиться. Я обещал ему быть там.

Когда поезд стал трогаться, мы сели в вагоны. В Сарапузе он слез, а я поехал на Евпаторию. Когда приехал туда и стал выходить из вагона и направился на Слободку, то заметил, что за мной следит какой-то человек. Я начал водить его по Слободке. Это был агент контрразведки. Видя, что мне необходимо от него скрыться, я спрятался за угол и действительно заметил, что он следит за мной, я тогда пошёл скорее. За другим домом был сложен кирпич и я спрятался за него. Субъект этот потерял меня из виду. Видя, что он прошёл мимо, я вылез из-за кирпича и пошёл домой.

Контрразведка, однако, продолжала свою работу, в ней активно участвовали 3 брата ВЛАСИК (Иван, Андрей и Михаил), кроме них были ПИЩУК, САХАРОВ, ПЕТРЕНКО и др.

Я сдал летучки, т. к. работы не было. Затем я связался с товарищем ГЕРАСИМЕНКО Андреем, ЧЕРНЫХ[xlvii] Григорием. Приобрели мы машинку и начали выпускать летучки. Так как красные начали наступать на Дон, то все белогвардейцы отступили в Крым. В виду того, что мы начали тревожить контрразведку своими летучками, то контрразведка начала проявлять активность. Начали усиливаться аресты и не стали давать нам покоя. Приходилось жить в степи, пока неприятель успокоится. С нашей организацией никто не попал по делу, т. к. мы были снабжены соответствующими документами. Попадали в большинстве в дезертиры, которые не шли на наш зов, на службу к нам. Если кто был замечен в переходе к нам, то над ним устраивались пытки, чтобы он выдавал других.

Белые[xlviii] вскоре начали организовывать карательные отряды. Самым активным из них был отряд Ракова. Он выделялся среди других. Поступал он зверски: никого не судил, а как только кого арестовывали, на удобном месте пускал вперёд и сзади пулю, а потом о таком сообщали, что он бежал и был убит.

Видя, что работа в этом направлении ослабла, я решил связаться с полицией и послать туда одного товарища. Пригласили товарища КУЗНЕЦОВА Александра, которого я знал ещё с детства, и с которым когда-то вместе работали. Я стал говорить ему – Саша, как сочувствующий советской власти, должен с нами рано или поздно вместе работать. Ведь власть эта скоро укрепится. Я предложил поступить на службу в полицию, находясь в которой он всегда мог быть полезным. Он было отказывался работать с нами, ссылаясь на опасность службы и тяжесть последней, но жена его, – женщина боевая, – уговорила его идти к нам на работу. Он написал под мою диктовку заявление в полицию о приёме его и был принят в качестве рассыльного. Поступив таким образом на службу, он выполнял все наши задания. Это было в декабре 1919 года.

В последних числах декабря, после разгона севастопольской организации, я, вернувшись в Евпаторию, товарищ Андрей Маркович ВИСЕНКО[xlix] связал с Василием КУЦЕНКО и посредством последнего связался со мной. Свиданье было назначено со мной на татарском кладбище, где мы с ним и договорились каким образом вести связь, организовали свой комитет, в состав которого вошли я, ВИСЕНКО, ОТЫЩЕНКО Фёдор, ХОМЕНКО 2 брата (Андрей и Фёдор), СИЛЕЦКАЯ, КУЦЕНКО, ЛИСОВСКИЙ. Приступили к дальнейшей работе по усилению выпуска летучек, агитации среди войск, казаков, прибывших с Дона.

В январе 1920 года по прибытию в Евпаторию из Франции солдат, посланных туда царской властью, мы связывались с ними, проводя среди них агитацию, которая выразилась тем, что мы посоветовали им не идти на братоубийственную войну, и встать в наши ряды, и начать вести агитационную работу. Контрразведка [в] это время тоже не спала. Она в свою очередь усилила свои отряды. Кроме Ракова и Шнейдер у них образовался ещё отряд Русанова.

У нас в это время усилилась работа по району. В марте того же года, во время мобилизации в посёлке Кероти, там вспыхнуло восстание против белогвардейцев, была туда послана артиллерия. Восстание было подавлено. Произведены аресты и расстрелы при родителях детей. В охране мы устроили летучий митинг по Александровской площади, где большинство было женщин. Поставлен был вопрос об освобождении тюрьмы. Массы направились в тюрьму, к толпе примкнули строительные рабочие, солдаты, вернувшиеся из Франции. Когда входили к выздоравливающей команде, то против нас выступил отряд белогвардейцев. Имея численный перевес на своё стороне, мы обезоружили их, вооружив отобранным оружием солдат и рабочих и направились освобождать тюрьму. Здесь появилась рота отрядов Русанова и Ракова[l] и разогнали нас. Убитых не было, а избитых много. Таким образом печально окончился наш план.

Белогвардейцы постановили забранных солдат вернувшихся из Франции из казарм никуда не выпускать, а затем посадив их на транспорт в пасхальные дни увезли за Скадовск[li], где высадили их как десант. К сожалению, все они попали под огонь красных войск, и все погибли.

Белые начали со всех сторон преследовать нас и нам пришлось из Крыма утекать кому куда было удобнее. В лесах нами начали организовываться небольшие отряды партизанских войск [для боёв] с белыми. Прифронтовая часть, связавшись с нами, выслала нам в помощь товарища Алексея МОКРОУСОВА, он объединил в одно целое наши мелкие отряды, взяв над нами командование, мне было дано указание более активных и стойких ребята направлять в лес в качестве проводников, приводить в лес товарищей, могущих присоединится к нашей подпольной в лесу работе.

У белогвардейцев организовалась газета, в которой они на наши летучки давали ответы. Газету редактировал один полковник, арестованный потом белыми за связь с нами. Вскоре он застрелился.

В Евпатории у нас были 3 явочные пункта: Слободка, Пересыпи, Керонти. Были у нас и дневки: один в Чебаторовке, а другие в Пятиходках. Здесь направляемые нам в лес останавливались на дневке. Когда Жлоба, наш красный командир, был разбит в боях под Токмаком, взят в плен отряд в Колтеске до 300 человек, то пленные были направлены в Евпаторию.

Среди них была взята в плен сестра милосердия, которая начала выдавать белогвардейцам коммунистов и командный состав. По указанию её белогвардейцы забранных расстреливали. Сколько мы не старались потом изловить эту предательницу сестру, поймать её не могли, она бесследно исчезла.

Мы связались с пленными жлобинцами, встречаясь с ними на Караимском кладбище, куда они ходили. Мы снабжали их летучками, деньгами, табаком. Из отряда пленных были выделены 15 человек работающих на аэроплавательной станции. Мы начали подготавливаться, чтобы во время работ напасть на караул, освободить пленных, а потом увести их к себе в лес. Конный белогвардейский состав [был] из 60 человек. Работу по нападению мы подготавливали в сентябре месяце.

По прибытию из предфронтовой полосы т. НИСЕНКО Данилы он связался со мной, тов. Григорием ЧЁРНЫМ и стал принимать участие в нашей подпольной работе. Было назначено пойти в 4 посёлка Мамая, чтобы провести там собрание. Туда должны были явится т. ЧЁРНЫЙ, ВИСЕНКО, и другие, и т. МИХАЛЕНКО. По подозрении, что т. МИХАЛЕНКО имел подозрительную связь с контрразведкой я запретил всем идти на собрание. Тов. ЧЁРНЫЙ не послушал его, пошёл к нему ночью и действительно, в 3 часа ночи состоялся налёт на деревню Мамая. ЧЁРНЫЙ Григорий был арестован, а МИХАЛЕНКО не тронут.

Ввиду того, что здесь из нас никого не оказалось, белогвардейцы бросились на посёлок Мамая, предполагая, что я буду там у товарища ШАНИС. Но меня там не оказалось. Арестовав тов. Дениса ШАНИС белогвардейцы вывезли их в Евпаторию и требовали от ЧЁРНОГО выдачи им нагана, имевшегося у него. Так как я жил рядом с ним, то белогвардейцы сделали у него обыск, но ничего они не нашли, т. к. он был передан т. ВИСЕНКО.

После этого судили товарищей, и они были приговорены, ШАНИС и ЧЁРНЫЙ Григорий к 4 годам каторжных работ. Потом была им амнистия и их отправили на фронт. Не доезжая до фронта, они исчезли бесследно. Полагая, что они были расстреляны белыми, в августе месяце, в виду усиленного преследования со сторону добровольческих отрядов белых, я с т. ВИСЕНКО скрылись в баштаны, где и находились довольно долго.

В один прекрасный день показываются 4 фигуры и направляются прямо к лиману. Я послал ГЕРАСИМЕНКО Андрея узнать. что за личности. Он вернулся оттуда. узнав, что здесь были 3 мужчин и 1 женщина. При этом за поясом у одного из мужчин торчала рукоятка револьвера. Тогда я отправился сам выяснять, что это были за лица. Подойдя, я увидел, что они сидели под скалой вчетвером. Я поздоровался с ними и стал допытываться, что они за люди. Однако, они первоначально не выдавали себя. Потом одни из них встал и говорит мне: «товарищ, я хочу поговорить с вами». Отойдя с нами в строну я узнал, что он хочет, и предложил ему обменяться мнением и выяснить между собой кто мы такие. Он показал мне документ, написанный на холсте, что он командирован подпольщиком для работы в Севастополь. Я направил их в будки баштаников. Я послал в город затем КУЦЕНКО, чтобы препроводить их в Совдеп. По приходе его, он повёл их в Ак-Мечеть и направил их в город Очаков. Так и было проделано. Они благополучно прибыли по назначению.

В виду сильного преследования тов. ЛЫСЕНКО перебросили в Чебатарку и я направился туда же, ехал по дороге и встретил 2 знакомых товарищей по ялтинской работе, один из них был ГРИГОРЧУК, а другой ХРИСТО. Я ехал на подводе и узнал их, а они не узнали. Я спросил куда Кирюше нужно. Он ответил: «еду в Евпаторию». Я дал ему явку, через 2 дня зайти ко мне, затем поговорил, что надо будет сделать. В Чебатарке выполнил задание, я возвратился в Евпаторию. Здесь означенные товарищи пришли ко мне, я поговорил с ними. Они просили во чтобы то ни стало проводить их в Совдеп. Я вызвал КУЦЕНКО Василия, связывались с ними дал установку и поручил провести их по назначению. Дал на дорогу 25000 денег, проездом они у меня была не более 15 минут, распрощались и ушли. Не доходя до Ак-Мечети, они улизнули от проводника. Затем вернулись обратно со стороны Бахчисарая.

Когда я находился на баштанах, здесь работало 15 пленных. Я связался с ними и предложил им сняться с работы и направится в лес. Я потребовал проводника каковым является т. АПИЦЕНКО Фёдор и он должен был ожидать возле Картюбе. Ночью мы в час сняли пленных с работы и под командой т. ВИСЕНКО Данилы направили в Чебатарку. По прибытие туда они сделали дневку и направляются в Пятиходку, а оттуда прямо в лес. Белогвардейцы, узнав про нашу работу, предприняли розыски этих путей. Инспектор аэропилотной станции полковник […][lii] приходит на баштаны и спрашивает владельца баштанов ГЕРАСИМЕНКО: «Я знаю, что тот, кто находился, утёк вместе с ними. Я говорит вполне доволен, что они утекли, а то если их поймаем, то им не миновать расстрела». В это время мы подготавливали и брали из Арсенала при посредстве Семёнова Осипа оружия, чтобы сделать налёт с целью освобождения оставшихся пленных в количестве 200 человек. Кто-то донёс об нашем намерении и в момент нашего выступления их привели на гидростанцию и таким образом наш план об освобождении товарищей лопнул.

11 сентября (ст. стиля) часов около 3 дня, я находился дома в семье. Надо заметить, что т. ХРИСТО, и ТИНСКОЙ, когда его арестовала севастопольская контрразведка, чтобы спасти себя, сказали им: «я выдам вам всех коммунистов, в том числе т. Петрова». Когда контрразведка явилась арестовать меня, то три дня искала меня, не в состоянии попасть в калитку моего дома. ХРИСТО наткнулся на тёщу[liii], то видя, что он же даёт пароль, она сказала: «я не знаю никакого Мишки Петрова». Тот ответил тёще: «как же вы не знаете где он, когда я сам с девочкой ходил и он проводил меня до квартиры». Тогда тёща говорит девочке: «Шура, отведи его домой». В это время вышла невестка Фрося, увидев подозрительных элементов, она побежала сообщить моей жене, что меня ищут.

По счастью я находился в клозете. Моя жена заперла калитку на шпингалеты и замок и пошла сказать мне, что иди прочь, [белые] ищут, чтобы тебя арестовать. Я успокоил её, говоря, иди домой, я ничего не боюсь. Она пошла, только завернула за угол, как агент контрразведки схватил её и ударил по голове рукояткой револьвера, и ударил по голове рукояткой револьвера, зашли в квартиру, избивали её, трясли об пол сынишку моего 3-х лет и спрашивали его, где папа. Он только мог им ответить, что папа на баштане, Дыньке-поганке.

В квартире моей сделали обыск и куда-то увезли. Я после этого перебрался через забор, влез было на другой, но перелезая, у меня оборвалась туфля[liv] и я упал. Случайно под забором был колодец. Я попал в него и очутился в воде по пояс на 7 саж. глубине. Сторож ЧЁРНОГО, видя моё падение в колодец, – нарочно поставил ведро на колодец, чтобы отвлечь подозрение, что там кто-то есть. Моя жена тогда заходит к этой родственнице и рассказывает, как было дело. Тогда жене сообщили, что я скрываюсь в колодце, она подходит к колодцу и зовёт меня выходить. Я не узнал её голоса. Затем узнав, что жена я вылез из колодца. Когда я падал в последний, то поцарапал руки, кровоподтёки, образовалась маленькая ранка и весь я был разбит. Меня затащили в комнату и предложили спать. Я отказался. Соседка пришедшая в это время посоветовала дать мне спирту. Пока сделали, я выпил, подкрепился спиртом, через стенку снова пошёл прочь.

Квартира моя оказалась опечатанной, и я, зная одно потайное окно, известное только мне одному, влез в комнату. Здесь я нашёл полный разгром моей квартиры. Конечно, ничего у меня не нашли – захватили только одну фотографическую карточку. Я пришёл взять свой наган, положенный мной под столом и незаметный для глаз постороннего. Взял его с собой.

Закрыв окно, я вылез на улицу и стал около соседней стены. Соседка увидела меня и предложила мне у неё скрыться, но я сказал ей, что это меня не устраивает, что пусть лучше она пойдёт к соседке, велит ей придержать цепную собаку на дворе, а я через этот двор скроюсь. Она выполнила это, мне открыли калитку, и я очутился на 4 улице. Смотрю массы народа стоят кругом. Я пустил ходу и встретил одного человека в сарае постоялом, он посмотрел на меня, но не задержал. А это был агент контрразведки, очевидно, он испугался меня. Тогда я зашёл за угол, посмотрел, а он всё стоял на одном месте.

Я подошёл к окну, постучался, меня впустили (здесь жила тёща). Я спросил Андрюшу. Мне ответили, что последний, узнав, что у меня произвели арест – ушёл. Я, зная куда ушёл Андрей – я отправился на башманы. Придя туда, я нашёл его в борозде. Я сообщил ему, что надо скорее удирать, т. к. того и гляди явится сюда агент. Я взял спрятанный здесь карабин, взял патроны и пошёл направо от посёлка Мамая. Когда я подошёл к экономии[lv] Шишмана, там стоял часовой белогвардеец. Я сказал Андрею, если он нас остановит, то я сейчас шлёпну его, а ты забирай винтовку и патроны и пойдём дальше. Часовой пропустил нас без опроса, и мы пошли спокойно дальше.

Зашли в 6 посёлок к родственнику Шеину[lvi]. Я просил его поехать ко мне домой и выяснить, где будет находится жена. Здесь мы закусили и направились в скалу спать. На другой вечер нам сообщили, что дядя Никита приехал. Мы вошли в его хату. Он рассказал нам, что, как только он пришёл домой – его там тотчас арестовали. Спрашивали про меня, но сам он ничего не мог сказать про меня. А про жену он сказал, что её нет совсем в Евпатории, а где она никто не знает. Я просил Шеина тогда отвезти меня в Чеботары, но он отказался везти, но при этом сказал: «на тебе бричку, лошадь, поезжай куда знаешь». Тётка нас снабдила съестным, и мы с Андреем пошли по направлению к Сакам[lvii].

К самой заре мы подошли к Сакам. Здесь я вызвал Лысенко, но он отказался принять нас и направил в луг, в степь. Просидели мы здесь до самого вечера. Потом мы спустились вниз, на дали поужинать. В это время возвращается из лесу тов. ВЕСПЕНКО и распоряжение т. МОКРОУСОВА – немедленно приступить к перепечатыванию летучек с привезённого им оригинала и как можно больше набрать стойких ребят.

Я разъяснил ВЕСПЕНКО положение со мной и дал ему установку связаться с жлобинскими красноармейцами, а сам остался в Чебаторке. Когда подошёл тов. ЕРМАК, то у нас обсуждался вопрос, где мне скрыться. ЕРМАК предложил идти в дер. Ивановку-Калышлы, где у них были родственники. Мы направились с ЕРМАКОВ в деревню Михайловку, перешли через забор, он постучал в окно. Выходит какой-то человек, потом оказалось, что это был учитель михайловской школы. Я остался в стороне, а ЕРМАК затребовал от учителя браунинг, который он после долгих препирательств – отдал браунинг. Отсюда мы пошли в деревню Ивановку. Я огородом прошёл в дом родственника ГОДЫНИ, а он прошёл к своей жене. Дядя спросил – почему я так поздно пришёл. Он сказал мне, что проходило мимо него много людей, а в числе них он заметил и мою жену Дарью. Он узнал её, но боялся подойти. Её везли в Севастополь.

В каждой деревне белые останавливалась, производили аресты и тут же пытали людей. В Севастополь жену мою везли пятеро суток. Избивали её под татарским аулом, три раза пытались повесить. 1-го апреля жена, находясь в тюрьме, родила.

Утром я встретился с ЕРМАКОМ, переговорили. он пошёл в Чеботарку, а я с ГЕРАСИМЕНКО остался в Ивановке. Он пошёл к ЛЫСЕНКО выяснить, когда же у меня будет готов проводник. Через час приходит ко мне ВЕСПЕНКО и говорит, что к пленным ни подойти, ни передать ничего невозможно. «Для розыска твоей жены я оставил 50000 денег, а сам вернулся сюда». Мы с ним посоветовались, он дал мне задание набрать группу – человек 15, и сам брался проводить нас.

Я пошёл с ГЕРАСИМЕНКО в город, просил его пригласить к нам Алексея КУВЫРКОВА. Из[lviii] Республики Советов приехал к нам Адольф. Нас таким образом набралось 10 человек. Пришли ко мне и в 2 ч. ночи направились в Пятиходку. Здесь мы устроили дневку, ночью вышли и прошли по направлению к лесу. Не доходя до Симферополя в 4 верстах, в лесу мы сделали дневку и затем пошли дальше. Получаем в пути известие, что белогвардейские добровольцы атаковали местность и нам приходилось идти обратно в лес. Обсудили вопрос, как нам дальше быть. Я хотел было направится на Альлу, но Адольф не советовал мне идти в этом направлении, т. к. он не знает местности, а пробираться обратно ему опасно. Тогда я согласился вернуться с ним обратно, а ребята пошли кто-куда. Снова пошли в Пятиходку, Ивановку, где отдохнули. Я остался здесь, а ГЕРАСИМЕНКО и Адольф – пошли в Евпаторию.

Здесь я снова связался с ЕРМАКОМ, пошли к ЛЫСЕНКО, обменялись мнениями, что мне надо сходить и взять в Евпатории материал и вернуться обратно. Вернувшись, я взял направление на Ивановку, ничего не зная, что произошло в деревне. Я иду себе смело. Войдя в деревню, я заметил что-то вроде солдат или городовых. Годыня рассказал мне, что хотели взять ЕРМАКА, но он винтовкой через дверь убил одного наповал, а сам удрал. В это время в деревне шли обыски, на чердаке у Годыни в это время просидел трое суток.

После этого я пошёл к ЛЫСЕНКЕ в Чеботарки, а оттуда с его согласия отправился в Евпаторию. Это было в октябре, числа 23-24, из Евпатории должен был вернуться на 12 участок, где мы должны были собраться и направится в лес, т. к. из Совдепа нам были присланы три бочонка с наганами. Кроме того, у нас имелись ещё отдельно 2 пулемёта. У нас было коло 15 человек ребят, которые должны были забрать наших пленных. Здесь, когда тов. ШЕВЧЕНКО направился в лес с полковником ИВАНОВЫМ, то мы сообщили в лес, что этого полковника надо задержать в лесу. Возвратили ШЕВЧЕНКО и полковника. Мы должны были собраться на 12 участке и как я уже упоминал – отправится в лес. Здесь произошло другое. 25 октября стали тов[арищи] собираться. Полковник вернулся из лесу, заявил в контрразведку, этот участок соберёт отряд, что они сделают наступление на лес. Я должен был тоже присутствовать. Была тёмная ночь, море бушевало. Часовой перешёл на другую сторону дороги, по которой я шёл. Я шагов в 10 услышал голос часового, спросившего кого-то. Я попал в озеро Сиваш и не мог идти на 12 участок, а вернулся домой, обратно. Были арестованы в ту ночь ЛЫСЕНКО, АНИЦЕНКО, СИНИЦКОВ, АДОЛЬФ, ШЕВЧЕНКО и сын и отец из служащих на соляных промыслах. Их было арестовано всего 10 человек. Они были приговорены к смертной казни: АНИЩЕНКО Фёдор, ЛЫСЕНКО, АДОЛЬФ и ШЕВЧЕНКО.

Когда дошли слухи об аресте товарищей и другие приговорены к смертной казни, я получил сведения, что фронт вот-вот прорвётся. Я, чтобы спасти их жизнь – пишу официальное отношение за печатью подпольного[lix] комитета доктору ГЕРКОСУ, что, если он не примет срочные меры к защите товарищей, приговоренных смерти, то за голову каждого по 50 с их стороны – будут расстреляны. Он же срочно принял меры к защите их, пошёл к коменданту города. Пробрался доктор к ним в тюрьму, и они были переведены в тюремную больницу. Перед вечером, числа 29 октября они были освобождены из больницы т. к. фронт был прорван.

Затем мы приступили к организации Советов. Я был назначен комиссаром Продкома[lx]. Мы начали обезоруживать белогвардейцев, мешать их эвакуации, власть под городом взяли в свои руки и приступили к созданию советов.

- - -

Вышеозначенный труд представляет собой героическую борьбу маленькой кучки людей, коммунистов, стойко боровшихся за идеи революции в Крыму. Имена их должны быть занесены на скрижали истории. Ни угрозы смерти, в стычках с белыми, ни пытки, ни истязания, ни потеря дорогих членов семьи, замученных белыми – не заставили их упасть духом в тяжёлой борьбе. Хвала и честь им. Идеи Ильича крепко запали в их рабочие головы. Конечным результатом их работы было установление власти советов в Крыму, где в то время господствовали ярые враги коммунизма и их приспешники.

Петров М. А.[lxi]

Член партии

с 1917 года

п/б № 0964844.

КРАТКАЯ АВТОБИОГРАФИЯ

Члена ВКП(б) с 1917 года билет №0964844

МИХАИЛА АЛЕКСЕЕВИЧА ПЕТРОВ[А]

Родился в г. Одессе в 1881 году в семье чернорабочего, с 8 лет начал учиться в церковной приходской школе, которую не окончил и поступил учеником в лепко-бетонную мастерскую, где проработал пять лет, а потом начал работать самостоятельно у подрядчиков. В 1901 году во время голодовки и безработицы в г. Одессе меня пригласили работать в Крым, в г. Ялту, в которой проработал с перерывами до 1912 года и переехал в г. Евпаторию, где женился. В 1914 г. в городе Феодосии меня застала империалистическая война. Возвратился в г. Евпаторию и стал работать на железной дороге Евпатория – Сарабуз, а потом по переброске работ, меня перебросили работать в г. Симферопль на[lxii] подрядчика, где и застал меня Февральский переворот. В апреле месяце 1917 года я приехал в г. Евпаторию по месту жительства моей семьи и в скором времени познакомился с тов. Караевым и стал принимать активное участие в стадии организации оной[lxiii] и пропагандистской работе. В дальнейшем познакомился с другими членами комитета: т. Демишевым, Молокановым и другими товарищами. Работа производилась организационная и пропагандистская по распаду фронта германской войны. Т. Демишеву и мне было поручено организовать солдатский союз из лиц, возвращавшихся из фронта. Вербовку производили в гостинице «Бейлер», где теперь клуб погибших коммунаров. Одновременно с этим мы организуем союз воинов, а добровольцы организуют белую армию и эскадрон с татар. Тогда наш комитет начал вести переговоры, что передали в ведение рабочих береговую батарею. В конце декабря месяца батарея была нами всё ж взята и мне было поручено вербовать людей на батарею, которых я завербовал до 70 человек, командиром батареи был выделен т. Герасименко Григорий. 14-го января 1918 года был произведён налёт на батарею белыми и эскадронцами, которые арестовали до 40 человек, бывших в то время на батарее, арестованных направили на царскую дачу (ныне 1-го мая), и когда в городе стало известно об аресте товарищей, то я и тов. Доцник были направлены туда, но батарея уже была атакована пехотой с пулемётами и кавалерией эскадронцев. Мы направились совместно с тов. Молокановым и Герасименко в штаб, который находился в царской даче. Когда стали подходить к даче, то увидели тов. КАРАЕВА, он уже стоял с эскадронцами и вёл беседу, но в это время подошёл капитал НОВИЦКИЙ, взял КАРЕВА за ворот и потащил в штаб, где он и стал первой жертвой. Мы разбежались в разные стороны и собравшись в городе постановили делегировать тов. НЕМИЧЕВА в севастопольский ревком об оказании помощи. К вечеру 16-го января 1918 г. к нам прибыли военные суда ТРУВОР и РУМЫНИЯ. Мы также стали организовывать небольшие отряды. Ввиду того, что по городу и в театре были митинги, мы дали морякам знать, что стрелять нельзя. Тов[арищи] моряки высадили десант между САКАМИ и Евпаторией, где и перерезали отступление белым. На утро 17-го января крейсера начали обстреливать город, а десант стал подходить к городу, соединившись с нами, с красногвардейскими отрядами, где и приступили к обезоруживанию белых банд, и так власть Советов в городе Евпатории была восстановлена. Мне и товарищу Доцнику[lxiv] Ревком поручил очистить окраины города от упрятанных белогвардейцев (см. Сборник материалов революции в КРЫМУ № 1/7 ст. 101 изд. 1927 г.). И так [советская] власть продержалась январь, февраль и март месяцы. В начале апреля под натиском немецких войск пришлось город Евпаторию покидать. Мне было поручено вести агитацию, а также организовать отряд партизан в скале, который терроризировал как войска белых, так и помещиков Евпаторийского района. В 1919 г. в первых числах января скала была взята белыми и нашей организации опять пришлось скрываться в подполье в разных местах, ведя ожесточённую борьбу с белыми, а также расклейкой прокламаций, где призывалось население быть готовым, т. к. красные войска уже недалеко. Сего же[lxv] 1919 года в начале апреля под командой тов. Дыбенко Перекоп пал, и мы захватили власть в гор. Евпатории, выгнав белых на рейд, организовав временный Ревком и власть держали четыре дня до прихода регулярных войск, которые вступили в Евпаторию под командованием тов. КРИВОШАПКО. Ревком и подпольный комитет встретил войска и стали совместно организовывать власть Советов. Но опять не пришлось долго держаться. Под натиском белых с Керченского пролива мы покинул Крым 22-го июня 1919 года. Комитетом ВКП(б) в гор. ХЕРСОНЕС мне предложено возвратить через ОДЕССУ, добраться до Евпатории, что мною и было сделано. Со мною было ещё два товарища. Мы выехали из Одессы на парусном судне Жемчуг, но по пути были задержаны французской миноноской и подвергнуты тщательному обыску. Документы нами были брошены в море, так что при нас никаких документов не было. Я заявил, что я еду на родину в Крым, так как таковой от красных был освобождён. Я имею там дачи и дома. Нас миноноска отпустила. По прибытию в Евпаторию на рассвете я удалился на квартиру, где уже была приготовлена[lxvi] и приступил к работе по вербовке тов[арищей]. И так 1919 год прошёл в организационной работе. В 1920 г. стали организовываться красно-зелёные. Отрядами было получено от командующего том. МОКРОУСОВА предписание как можно больше вербовать красноармейцев и посылать в лес, что и было сделано. Бывший отряд ЖЛОБИНА, взятый белыми в плен, был расположен в евпаторийских казармах, под сильным конвоем охранялся, но нам всё же удалось к ним проникнуть и сагитировать, и частями ночью бежали и направлялись в лес, к тов. МОКРОУСОВУ. Кроме вербовки отряда пришлось вести разлагательную работу среди белой армии, но работа так даром не прошла, контрразведка своё дело также делала. Наша организация была арестована и посажена в тюрьму и приговорена к смертной казни: тов. ЛЫСЕНКО, АДОЛЬФ и ОНИЩЕНКО, но мне удалось из рук белых вырваться, это было 11/9 1920 г., прыгнув в колодец глубиной 7 сажен. Но белые не успокоились, арестовали мою жену, избили её до полусмерти и увезли в гор. СЕВАСТОПОЛЬ и посадили в тюрьму, где каждый день издевались и спрашивали, где муж. Она родила в тюрьме преждевременно на цементном полу, что и сейчас отражается на её здоровье. Я же ночью вылез из колодца и направился в скалу, пробыв сутки. Меня направили в деревню ЧЕБОТАРКУ Ермак и другие, откуда я был направлен к тов. МОКРОУСОВУ, но путь уже был заграждён белыми войсками и два раза попытавшись, я возвратился обратно, и мне пришлось опять работать подпольно, где опять был арест наших подпольщиков. Но Перекоп падал и нам удалось спастись. По получении сведений, что Перекоп взят красными войсками мы вооружились целым отрядом и начали обезоруживать белогвардейцев, офицеров и целые отряды. Забрав оружие и обмундирование, и всё свозили в пушкинскую аудиторию. В скорости прибыла регулярная красная армия, восстановлена власть Советов, и я был назначен комиссаром продовольствия, и всё время несу как ответственную, так и политическую работу. В период работ был на разных кампаниях, был председателем союза строительных рабочих, зав. Ком. Отделом и другие ответ[ственные] посты. А в настоящее время занимаю должность Зав. Дома Ветеранов Революции 1905 г.

22/5 1932 г. (подпись) ПЕТРОВ.

(Ответы М. А. Петрова на примерную анкету участника гражданской войны и Октябрьской революции, незаполненные им пункты пропущены)

Фамилия, имя, отчество. Петров Михаил Алексеевич.

Социальное положение до революции. Рабочий.

Должность. Заведующий Домом Ветеранов революции 1905 г.

Год рождения. 1881 года.

Партийный стаж. ВКП(б) с 1917 года

Военной организации в 1917 г. (да, нет, где, кем был). В 1917 году организовал красногвардейский отряд.

В чём выразилось ваше участие в подготовке Октябрьской революции. В 1917 году организовали солдатский союз из возвращающихся с фронта Германии организовали отряд Красной гвардии в количестве 70 человек.

Борьба с контрреволюцией в конце 1917 г. в начале 1918 г. В первых числах января 1918 г. был командиром отряда по подавлению белогвардейцев и оставшейся контрреволюции, в конце 1918 г. организовали отряд партизан в скале под названием «Красная каска».

На фронтах гражданской войны: когда, каких, с какого по какое время, кем был. Перекоп, Херсон, Николаев.

В борьбе красных партизан (да, нет) где, когда. В Крыму в 1918 год, в 1919 года, в 1920 года.

В продовольственных отрядах, где, когда. В 1920 году комиссаром Евпаторийского района.

Какой организацией послан. Евпаторийским военно-революционным комитетом.

В чём ещё выразилось ваше участие в гражданской войне, борьбе с контрреволюцией в тылу, в подавлении кулацкий восстаний и т. д. Участвовал активно в красногвардейских и партизанских отрядах, а также председатель подкомитета.

В каких парторганизациях работал: В 1917 г. В 1918 г. В 1919 г. В 1920 г. В Крыму в городе Евпатории с 1917 года и по настоящее время.

ЦГАИПД СПб. Ф. Р‑4000. Оп. 5‑1. Ед. хр. 1811