ВВЕДЕНИЕ

"В великом славянском мире должна быть и русская стихия й стихия польская. Историческая распря изжита и кончилась, начинается эпоха примирения и единения."

Н.А. Бердяев. 1915[1]

Ключ к будущему лежит в прошлом, которое является своеобразной матрицей. Прошлое при условии бережного к нему отношения реализует свою суть в настоящем. По этой причине обращение к прошлому, его правдивое восстановление сегодня необходимо всем и в первую очередь молодому поколению. Особенно это касается таких узловых моментов истории, как Вторая мировая война, и хитросплетений событий в ее предыстории, уходящих корнями в межвоенный период.

В связи с этим следует обратиться к итоговым документам Парижской мирной конференции, и прежде всего к Версальскому договору, который был подписан 28 июня 1919 г. Версальский договор и установленные им границы потерпевшей поражение в Первой мировой войне Германии стали благодатной почвой для возникновения реваншистских настроений. Так называемый «польский коридор», созданный во исполнение одного из «14 пунктов» американского президента Вильсона и обеспечивший воссозданной Польше выход к морю в районе г. Данцига, отделил Восточную Пруссию от Западной. В будущем его ликвидация станет одной из важнейших задач германского милитаризма. Создавалось даже впечатление, что для более легкого решения этой задачи были предусмотрительно заготовлены два вспомогательных инструмента: первый — правового характера, второй — экономического, вернее, сырьевого.

Так, 19-я статья Устава Лиги Наций предусматривала изменение существовавших границ государств мирным способом: «Собрание может от времени до времени приглашать членов Лиги приступить к рассмотрению договоров, сделавшихся неприменительными, а также международных положений, сохранение которых могло бы подвергнуть опасности всеобщий мир»[2]. Другими словами, статья позволяла в нужный момент отторгнуть у Польши этот «коридор» при помощи арбитража, а территорию «коридора» вновь сделать звеном, связующим Восточную и Западную Пруссию.

Сырьевой инструмент был создан положениями все того же Версальского договора, оставившим Германию без колоний и, соответственно, без нефтяных месторождений. Учитывая тот факт, что будущая война должна стать войной моторов — танковых, авиационных, корабельных и т. д., обладатели нефтяных месторождений и средств транспортировки нефтепродуктов, ведомые заинтересованной политической волей, могли в определенной степени манипулировать германской военной машиной, указывая ей то или иное направление.

Еще одним источником хитросплетений, сформировавших предысторию Второй мировой, может стать все тот же Версальский договор, финансовые условия которого возложили на немецкий народ непомерный груз денежных репараций. Франции для того, чтобы ускорить их получение, в 1923 году пришлось оккупировать Рур и оказаться перед лицом дипломатической изоляции. На помощь Берлину пришел Лондон, где начал свою работу так называемый «комитет экспертов». Вот как оценивалась его роль в советской историографии — «“комитет экспертов”, заседавший в Лондоне, диктовал свою волю»[3]. А вот мнение современника тех событий — известного французского политика: «В Лондоне приподнялся занавес, обычно скрывающий сцену от взоров народа. И мы увидели на ней Deus ex machina современной политики, подлинного хозяина демократий, считаемых суверенными: финансиста, денежного туза»[4].

Результатом деятельности комитета стал проект чикагского банкира и генерала американской армии в годы Первой мировой войны Чарльза Дауэса, предусматривавший ревизию Версальского договора в пользу Берлина, который Париж 15 июля 1924 г. был вынужден принять. В соответствии с «планом Дауэса» в Германию широким потоком предстояло хлынуть иностранному, прежде всего американскому, капиталу. В течение 1924-1929 гг. капиталовложения в германскую экономику, в первую очередь в индустрию, составят свыше 21 млрд марок долгосрочных и краткосрочных инвестиций. Даже французские инвестиции в Германии приблизительно за тот же период превысят 1,65 млрд марок[5].

В качестве непременного условия предоставления Веймарской республике денежных средств было выдвинуто требование со стороны все тех же денежных тузов. В июле 1925 г. в германскую столицу прибыли директор Английского банка М. Норман и директор Федерального резервного банка США Б. Стронг. Они заявили директору Германского имперского банка Я. Шахту и на Вильгельм-штрассе[6] главе МИД Г. Штре- земану, что кредиты [по «плану Дауэса»] Берлин получит лишь после подписания некоего гарантийного пакта[7]. В соответствии с проектом этого пакта группа государств во главе с Великобританией объявляла западные границы Германии незыблемыми, а восточные, включая «коридор», оставляла свободными для изменений.

Суть момента была тонко подмечена и отражена 4 августа на страницах «Известий» Г. В. Чичериным, процитировавшим слова некоего авторитетного лица, опубликованные на страницах «Дейли телеграф». «В мирных договорах имеются пробелы, которые были там оставлены сознательно с целью дать возможность, в конце концов, приспособить договоры к более нормальным условиям. Мы не можем разрешить Германии пытаться расширить эти пробелы или использовать их слишком рано, и мы не можем разрешить Франции совершенно закрыть эти пробелы». Глава советского НКИД вполне уместно прокомментировал, что выразители английских правительственных кругов видят себя в качестве верховных судей, стоящих над Францией и Германией. Более того, лондонский кабинет уже начинает занимать положение арбитра Европы, от которого зависит предоставить тот или иной бонус Парижу или Берлину. Вердикт наркома гласил: «Версальский договор открыто представляется как нечто незаконченное, и изменение Версальского договора выдвигается как одна из задач международной дипломатической работы, причем английское правительство берется само определить момент, когда к этой работе будет приступлено»[8].

Мнение наркома Чичерина приведено неспроста, поскольку представители советского правительства не принимали участия в работе Парижской мирной конференции 1919-1920 гг. и интересы Советской России не были отражены в ее итоговых документах. После создания СССР в конце 1922 г. страна оказалась не только в фактической изоляции, но и вне правового поля европейских международных отношений. Это делало ее чрезвычайно уязвимой с точки зрения создания и реализации каких-либо международных комбинаций, так как факт ее нахождения вне Версальской системы и вне Лиги Наций позволял в случае военного конфликта с одним из ее участников объявить СССР агрессором. Раппальский договор между РСФСР и Германией от 16 апреля 1922 г., заключенный на основе общего неприятия версальских итогов хотя и позволил обеим странам частично выйти из изоляции, но в международных отношениях сохранил за РСФСР статус «изгоя».

С 5 по 16 октября 1925 г. на Локарнской конференции был парафирован[9] ряд международно-правовых актов двух с точки зрения юридической обязательности уровней — договора и соглашения. Первый, то есть подлежавший безоговорочному исполнению, был придан так называемому Рейнскому пакту — гарантийному договору между Германией, Бельгией, Францией, Великобританией и Италией. Были предусмотрены арбитражные договоры для регулирования границ Германии с Польшей и Германии с Чехословакией, а также арбитражные соглашения между Германией и Бельгией, Германией и Францией; соглашения между Францией и Польшей, Францией и Чехословакией.

Для Рейнского пакта, фактически обеспечивавшего незыблемость западных границ Германии, был установлен уровень договора, гарантом которого выступала прежде всего Англия. Арбитражные соглашения Германии с Бельгией и Германии с Францией теоретически допускали изменение границ, но любая из сторон при желании могла игнорировать подобную возможность. А вот арбитражные договоры между Германией и Польшей, а также Германией и Чехословакией, регулировавшие восточные границы Германии, были обязательны для исполнения и сопровождались рядом тонкостей. Поскольку на германские восточные границы не распространялись английские гарантии, то Германия получала реальную возможность путем изменения границ начать движение на Восток. А статус «арбитражный договор» обязывал Польшу и Чехословакию согласиться на ревизию своих границ с Германией мирным путем, в соответствии с 19-й статьей Устава Лиги Наций, при посредничестве уже обозначенного наркомом Чичериным арбитра, то есть Великобритании.

Таким образом, в результате подписания Локарнских соглашений Версальская система за счет включения в нее гарантийного пакта и арбитражных договоров подверглась значительной модернизации и стала Версальско-Локарнской. Ее конструкция представляла собой международно-правовой механизм, позволявший Германии начать движение на Восток, находившийся вне пределов правового поля, путем мирного изменения своих границ на основании статьи 19 Устава Лиги Наций, за счет территории «малых стран» — Польши и Чехословакии. Правовой уровень «арбитражного договора» обязывал их подчиниться решению намечавшегося' международного арбитра (Великобритании), которое могло вынудить их уступить часть своей приграничной территории Германии.

Роль арбитра была уготована для Туманного Альбиона в силу выдающегося финансового, экономического и военно-политического влияния на мировой и европейской международной арене. Однако конкретные действия для обеспечения политического антуража, создававшего видимость коллегиальной деятельности грядущего арбитража, были предприняты позднее, уже после победы на выборах в рейхстаг национал-социалистов во главе с А. Гитлером в январе 1933 г.

Комбинация была разыграна таким образом, что с инициативой создания так называемого «пакта четырех» — нового политического органа с широкими полномочиями в рамках Версальско- Локарнской системы, в том числе и арбитра, ревизовавшего бы существовавшие на тот момент границы государств, выступила Италия[10]. «Утром 18 марта 1933 г. итальянское правительство вручило послам Англии, Франции и Германии проект “пакта согласия и сотрудничества между четырьмя западными державами”, который состоял из шести статей. Он предполагал тесное сотрудничество четырех держав “во всех политических и неполитических, европейских и внеевропейских вопросах, а также в колониальной сфере” (ст. IV). В предлагаемом договоре четырьмя державами подтверждался “принцип ревизии мирных договоров согласно ст. 19 Устава Лиги Наций” (ст. II). В случае провала конференции по разоружению за Германией признавалось право на равенство в вооружениях, которое она могла реализовать “постепенно”. Такие же права получали Австрия, Венгрия и Болгария (ст. III). Было заявлено, что договаривающиеся стороны берут на себя обязательство осуществлять в отношениях друг с другом политику эффективного сотрудничества с целью поддержания мира (ст. I). Длительность действия договора предполагалось установить сроком на 10 лет (ст. V); он подлежал регистрации в секретариате Лиги Наций (ст. VI)»[11].

Реакция Москвы была однозначно негативной. Глава НКИД СССР М. М. Литвинов 23 марта в ходе беседы с польским послом Ю. Лукасевичем затронул тему «концерта четырех держав» и отметил «общее отрицательное отношение к последнему»[12]. В телеграмме от 11 апреля Литвинов предписал полпреду во Франции В. С. Довгалевскому сообщить бывшему премьеру Э. Эррио об отрицательном отношении к «пакту четырех» ввиду неограниченности его компетенции и возможности вовлечения вопросов, задевающих советские интересы, «не говоря уже о слухах о специально антисоветском острие пакта». Нарком прямо указывал: «Скажите, что у нас рассуждают обыкновенно по формуле “без нас — следовательно, против нас”»[13].

 Польское политическое руководство, в отличие от советского, затеяло в отношении проекта «пакта четырех» замысловатую и тонкую игру. Его официальная реакция была негативной. 27 марта советский полпред В. А. Антонов-Овсеенко нанес в Варшаве визит главе МИД Ю. Беку[14]: «На мой вопрос о новых моментах международной политики Бек говорит, прежде всего, о плане “европейской директории”, который резко отвергается Польшей и Малой Антантой»[15].

Для того чтобы постичь мотивацию неофициальной реакции и последовавших действий так называемого «режима санации»[16], следует обратиться к признанному авторитету — маститому советскому дипломату В. П. Потемкину[17]. «Польская дипломатия всегда отличалась великодержавными претензиями. Понятно, она не могла помириться с тем, что инициаторы пакта четырех не сочли нужным привлечь Польшу к участию в этом международном соглашении. Волновала Польшу и допускаемая пактом ревизия мирных договоров. Беспокойство поляков усугублялось тем, что, по сообщениям из Рима, в правящих итальянских кругах не прекращались разговоры о необходимости исправить восточные границы Германии, вернув ей Польский коридор. На эту тему достаточно развязно разглагольствовал среди дипломатов начальник кабинета Муссолини небезызвестный барон Алоизи[18]. Польский посол в Риме... слал в Варшаву тревожные донесения. Но покровительница Польши — Франция бездействовала. Мало того, она сама, без Польши, включалась в пакт четырех держав, который должен был узаконить и пересмотр мирных договоров, и перевооружение Германии. Поляки были возмущены. Наиболее запальчивые из них уже готовы были бряцать оружием. Официальная “Газета Польска” заявляла, что по вопросу о Поморье Польша может разговаривать только пушками. “Для нас этот вопрос не существует, не существовал и не будет существовать”, — писала газета 15 апреля 1933 г. Другие польские газеты подхватили этот тезис; они заявляли, что “никогда, никакое правительство, никаких разговоров, ни в какой форме, ни о какой из польских границ и ни с кем вести не будет’’»[19].

Это мнение подтверждается и другими источниками. Французский посол Ж. Ларош в апреле сообщал, что в Варшаве болезненно реагировали на любые намеки на возможность изменения польских границ и готовы были решительно противодействовать этому. Он цитировал министра Бека: «В случае с “пактом четырех»” это вопрос принципа... Польша не допустит иностранного вмешательства в решение вопросов, касающихся интересов Польши»[20].

В. Антонов-Овсеенко зафиксировал любопытную деталь. «28 марта Бек передает английскому послу заявление о том, что лишенная возможности судить точно о проекте данного “пакта”, так как текст ей не сообщен, Польша “считает этот проект противоречащим духу и букве пакта Лиги Наций” и оставляет за собой свободу действий (курсив наш. — C6/W)»[21].

Вполне закономерен вопрос относительно рамок и объема этой свободы. В интервью, данном 23 мая 1926 г. французской газете «Матэн», маршал Пилсудский без околичностей заявил, что ради блага своей Отчизны готов на любые действия: «Если и могут быть какие-то колебания в выборе средств, когда хочется остаться в рамках легальности, то их нет там, где цель — спасение Польши»[22]. Во внешнеполитической ситуации весны 1933 г. в связи с «пактом четырех» его слова приобретали совсем иной, особый смысл. Как выяснится позднее, выражение спасение Польши он трактовал с узко классовой позиции польской аристократии, то есть исходя из традиций территориальных захватов.

Следует отметить, что польский вождь начал раскладывать свой политический пасьянс[23] еще до «пакта» в связи с присоединением Франции к так называемой «Декларации пяти держав» от 11 декабря 1932 г. Она предоставляла Германии и другим странам, которых касались версальские постановления о разоружении, «равноправия в вооружениях в рамках системы безопасности, одинаковой для всех». Когда же французский парламент 13 декабря проголосовал за то, чтобы не возвращать военные долги США, то маршал, прозорливо растолковавший этот шаг как следствие сговора влиятельных финансовых воротил с французами в ущерб польским интересам, на следующий день провел в Варшаве совещание Совета министров и высших армейских офицеров. На нем было принято решение о переориентации польской внешней политики с Франции, создавшей в первой половине 1920-х гг. систему военно-политических союзов с Малой Антантой[24] и Польшей, в сторону сближения с Германией[25]. В этом не было ничего удивительного, так как польский маршал задолго до этого заслужил репутацию «германофила».

Действовал польский маршал весьма тонко, можно сказать, на иезуитский манер. Он отправил своего посланца с особой миссией, но отнюдь не в Берлин. Парижская «Тан» поместила 11 января 1933 г. лаконичную заметку о брифинге для журналистов, устроенном премьер-министром Ж. Полем-Бонкуром по случаю встречи с сенатором Е, Потоцким[26]. Последний после возвращения в Варшаву поделился с послом Ж. Ларошем впечатлениями и деталями об этой поездке, о чем тот и доложил 15 января[27]. Какие же речи польский сенатор вел на берегах Сены?

Французская журналистка Ж. Табуи сообщает, что доверенное лицо привезло с собой личное послание маршала с настойчивой просьбой сообщить мнение Парижа относительно своевременности превентивной войны против Германии. «Пилсудский писал о 5 польских армейских корпусах, которые в случае необходимости могли бы вступить в Восточную Пруссию и остановиться на Одере, в то время как Франция должна была бы оккупировать часть Рура, а Англия — лишь ожидать второго этапа операции». По мнению Табуи, письмо было со-ставлено таким образом, чтобы вызвать отказ Парижа, который можно было бы использовать для политического сближения Варшавы с Берлином[28].

Это было начало, вскоре последовало продолжение. «В марте 1933 г. польский маршал Пилсудский информировал французское правительство о том, что Германия в нарушение Версальского договора усиленно вооружается; немцы мечтают о реванше. Маршал предлагал принять меры против этой опасности — одни лишь дипломатические представления Берлину не могут достигнуть цели. Пилсудский заявлял, что польские войска готовы в любой момент выступить против немцев, если Франция поддержит Польшу в случае польско-германского военного столкновения. Французская дипломатия дала Пилсудскому отрицательный ответ»[29].

Тем не менее польский вождь продолжал гнуть свою линию. «В апреле 1933 г. польский посол в Париже передал французскому правительству новый меморандум о вооружениях Германии, прямо предлагая обсудить вопрос о превентивной войне, чтобы воспрепятствовать вооружению Германии и силой оружия укрепить пошатнувшуюся версальскую систему». Однако новый премьер Даладье отклонил эти предложения[30].

Стальная воля маршала припугнуть германского канцлера А. Гитлера угрозой «превентивной войны» могла вызвать трепет. На чем же зиждился его расчет? А вот на чем. По условиям Версальского договора военные силы Веймарской республики были ограничены цифрой 100 тысяч, а в рядах Войска Польского насчитывалось более 300 тысяч человек[31]. Германские военные до такой степени серьезно относились к возможности возникновения конфликта именно на данном направлении, что даже разработали на случай развертывания военных действий с Польшей мобилизационный план, единственный на тот период[32].

Польский вождь, размахивая одной рукой кнутом, другой предложил тевтонам пряник. «Имеются сведения, что, сделав в Париже свое воинственное предложение, Пилсудский вступил в секретные переговоры с германским военным атташе в Варшаве генералом Шиндлером. Предложение превентивной войны против Германии было провокацией со стороны Пилсуд- ского в отношении поляков — сторонников союза с Францией: готовя переход к союзу с Германией, Пилсудский доказывал противникам этого союза, что на Францию надеяться нельзя»[33].

Однако Берлин, будучи членом Рейнского пакта и кандидатом в участники «директората четырех» и, следовательно, находясь на более высокой ступеньке иерархии международных отношений по сравнению с Варшавой, не слишком торопился вступать на тропу переговоров. Тогда пряник был на время спрятан, а польский диктатор получил возможность блеснуть талантом не только стратега, но и тактика, способного подвигнуть своего западного соседа на путь переговоров.

Сразу же следует отметить талант маршала в военной и дипломатической сферах. Если припомнить, что Зюк[34] в свое время проделал своеобразную эволюцию из революционеров в военные и в течение последних двадцати пяти лет своей жизни из всех нарядов отдавал предпочтение офицерскому кителю, то, конечно же, военная стезя ему была явно ближе.

Поскольку на тот момент численность польских вооруженных сил в три раза превышала численность германских, то у маршала имелась реальная возможность прибегнуть к ультражесткому шантажу, демонстрируя готовность развязать «превентивную войну». Для того чтобы к подобным демонстрациям относились должным образом, еще за год до этого хитроумный Зюк умудрился показать буржуям-европейцам польский кулак.

Речь идет об инциденте с польским военным кораблем в данцигском порту. 15 июня 1932 г., воспользовавшись визитом английской эскадры, в порт прошмыгнул эсминец «Вихрь». В соответствии с решением международного гаагского суда от декабря 1930 г. польским кораблям было запрещено использовать этот порт. Но капитан «Вихря» имел приказ открывать огонь в случае любых враждебных действий со стороны немецких властей Данцига[35].

Этот пробный шар принес результат. Учитывая предстоящий визит германской эскадры и стремясь предотвратить возможный польско-германский конфликт, Генеральный секретарь Лиги Наций Э. Друммонд и глава Форин офис Д. Саймон добились от властей Данцига подписания 13 августа 1932 г. соглашения, разрешающего польским военным кораблям пользоваться портом[36]. Кто-то, вероятно припомнив террористическое прошлое Зюка[37], скажет, но ведь это афера чистейшей воды, и, скорее всего, будет прав. Но, так или иначе, этот прием, на наш взгляд, следует рассматривать в качестве своеобразной визитной карточки польской внешней политики времен «режима санации».

Начиная с декабря 1932 г. «дедушка»[38] решил переориентировать польскую внешнюю политику с Парижа на Берлин.

И действовать он начал с присущей ему решительностью. Местом для новой авантюры вновь был избран Данциг. 16 февраля 1933 г. местный сенат без согласия портового совета, в котором были и представители Польши, принял решение о роспуске портовой полиции и замене ее городской[39]. Осерчавший Зюк решил принять адекватные меры. 5 марта, когда выборы в германский рейхстаг принесли победу нацистам, ночью на полуостров Вестерплятте[40] был высажен по его приказу польский военный отряд[41]. Польский исследователь Марьян Войчеховский назвал это действие «аферой на Вестерплятте», необходимой для того, чтобы «предостеречь и оказать давление на Гитлера и одновременно дать ответ западным державам, питавшим благосклонность к германским реваншистским требованиям»[42].

Эти два контрданса «дедушки», на наш взгляд, следует рассматривать как преддверие очередной аферы уже с планами «превентивной войны». В свое время этой теме польская историография посвятила немало исследований. Основным лейтмотивом в них звучала идея отом, что такие планы предназначались для решения не силовых, а политических целей, связанных с противодействием проекту «пакта четырех»[43]. С этим, безусловно, можно согласиться. Однако почему-то мало кто из уважаемых авторов смог глубоко вникнуть в тему и увидеть стремление польского диктатора заставить германского канцлера пойти на тайные переговоры с целью заключения секретного политического договора о военном сотрудничестве на восточном направлении[44]. Но польских коллег, даже времен Народной Польши, не следует винить по той простой причине, что документы, свидетельствующие о том, при посредстве каких при-емчиков «маршалек» вынудил фюрера пойти с ним на переговоры, находятся в Архиве внешней политики РФ. Но не будем забегать вперед, так как это уже относится к дипломатической сфере деятельности «дедушки». Нам же предстоит сказать несколько слов о военной.

Чехословацкий посланник Вацлав Гирса в донесении от 10 мая 1933 г. сообщал, что план проведения «превентивной войны» рассматривался в Главном штабе Войска Польского, который и произвел соответствующие подготовительные мероприятия. В начале апреля 1933 г. были сконцентрированы войска на польско-германской границе в Сувалках и в «коридоре», куда были передислоцированы с советско-польской границы части Корпуса охраны границы. Военные действия планировалось начать вскоре после апрельских выборов в Данциге, на которых, по предположению военных, должны были победить нацисты. Это привело бы к внутренним беспорядкам, и тогда «было бы трудно выяснить, кто является зачинщиком, а кто нет»[45].

В серьезности намерений польского руководства трудно усомниться. Так называемая «превентивная война» была разработана польским Главным штабом. Сам ход предполагаемых военных действий настолько детально продуман, что в нем даже указаны пункты, которые следует занять на германской территории. Другими словами, это план реальной войны, государственный документ, регламентирующий действия польских войск на вражеской территории. План этот мог быть задействован в любой момент согласно политической воле польского руководства, то есть с проявлениями специфического характера «дедушки». Стоит вспомнить и проникший в данцигский порт «Вихрь» с приказом открывать огонь в случае враждебных действий, и десант на Вестерплятте.

Для фюрера, вот уже год почивавшего на лаврах приобретенного германского гражданства[46], добрый «дедушка» заготовил знатную милитаристскую пилюлю, которая наверняка повергла Адольфа Алоизиевича в истерику, ведь бывший художник не был «холодным философом». Через вице-канцлера Ф. фон Папена было публично заявлено об агрессивных замыслах Польши. Зюк через «Газету Польску» публично опроверг подобные намерения, напомнив о предложенном Польшей пакте о ненападении[47]. Он действовал весьма продуманно и осмотрительно, так как была проведена не всеобщая, а лишь так называемая «пробная», то есть учебная, мобилизация, но она была проведена[48]! А теперь настал черед поведать и о дипломатической стезе «дедушки», так как военная деятельность служила ей лишь преддверием.

Сразу отметим, что дипломатия не обходилась без применения военной хитрости — отвлекающего маневра, который призван был еще и произвести на фюрера устрашающее действие: в зарубежной и в значительной части польской прессы, а также в дипломатических кругах было создано мнение о существовании (виртуального. — СВМ) секретного польско-советского антигитлеровского пакта. К началу апреля 1933 г. такие слухи стали набирать значительные обороты, свидетельством чего можно рассматривать письмо члена Коллегии НКИД Б. Стомонякова полпреду В. Антонову-Овсеенко. «В прессе разных стран появляются неверные сообщения, исходящие в основе из польских источников, о заключении между Польшей и СССР далеко идущих соглашений и об установлении единого фронта Польши и СССР против Гитлера. Дело доходит до того, что полуофициальные представители польского правительства, вроде Литау- ера, и корреспондент ПАТ или “Газеты Польской”, не стесняясь присутствия первого секретаря полпредства т. Толоконского, уверяли английских собеседников в наличии соглашения между Польшей и СССР, позволяющего первой сосредоточить свои силы против Германии. Аналогичное заявление было сделано недавно одним из французских депутатов на заседании комиссии по иностранным делам палаты депутатов. Во всей Прибалтике твердо распространено убеждение, что Польша и СССР окончательно договорились и что вследствие этого заключение блока между прибалтами и Польшей не может быть направлено против СССР, а исключительно против Германии. Даже такой политик, как Циеленс[49], заявляет об этом открыто, ссылаясь многозначительно на то, что он имеет абсолютно аутентичную информацию о полной договоренности между Польшей и СССР»[50].

Наряду с кропотливой деятельностью по распространению слухов о создании Москвой виртуального антигитлеровского пакта для пущей достоверности осуществлялись прямые контакты с официальными советскими учреждениями и персонами. 30 апреля в советскую столицу с недельным визитом отправился главный редактор «санационного» официоза «Газета Польска» Б. Медзиньский[51]. Одновременно по приглашению польского руководства с 1 по 14 мая 1933 г. в Варшаве находилась советская хозяйственная делегация, возглавляемая замнаркома внешней торговли СССР И. В. Боевым. В результате переговоров была достигнута договоренность и подписан протокол о расширении товарооборота между обеими странами[52]. 1 мая 1933 г. Пилсудский в присутствии Бека принял полпреда Антонова-Овсеенко. Однако в разговоре с ним старался не затрагивать политические темы[53].

Теперь, после столь внушительной подготовительной работы (которую можно рассматривать в качестве своеобразной артподготовки), «дедушка» и проявил свою суть: 2 мая польский посланник в Берлине А. Высоцкий, явно разыгрывая советскую карту, поставил перед германским канцлером в ультимативной форме вопрос о дальнейших польско-германских отношениях. Подобный демарш и в такой же форме произвел в Варшаве Бек во время встречи с германским посланником Г. Мольтке[54]. Растерявшемуся Гитлеру ничего не оставалось, как, приободрившись, ответить, что он готов поддерживать и развивать эти отношения «на основе существующих договоров», а это косвенно подтверждало соблюдение германским руководством территориального статус-кво[55]! 17 мая 1933 г. Гитлер сделал заявление, что ни одно германское правительство не нарушит по собственной инициативе договоров, заключенных в 1919 г.[56]

Лишь получив от Гитлера желаемое, Пилсудский приказал передислоцировать войска с прусских границ к Вильно для проведения большого военного смотра[57]. Так победно завершилось крупнейшее военно-дипломатическое действо. Стушевавшийся фюрер вынужден был зауважать «дедушку». А парад только помог оценить строевую выправку польских войск. По мнению Антонова-Овсеенко: «Демаршем 2-го мая Польша, уже используя улучшение с Советским Союзом, вступила на путь непосредственных переговоров с Германией»[58].

Таким образом, маршал Пилсудский, шантажируя Гитлера угрозой «превентивной войны», предугадав уготованную версальско-локарнскими стратегами для Германии роль антисоветского тарана, вынудил того присовокупить к этой сомнительной миссии и Польшу. Вся прогерманская суета Зюка с его военными хитростями не осталась тайной для советского дипломатического руководства. Вот что писал член Коллегии НКИД СССР Б. Стомоняков В. Антонову-Овсеенко 19 июня 1933 г.: «Тенденция к сближению с Германией питается в Польше из двух источников; из стремления авантюристических кругов пилсудчиков использовать возможную войну Японии с нами и поддержку гитлеровской Германии, а с другой стороны, из классовых симпатий эндеков[59] к гитлеровскому движению. Хотя в данный момент международная ситуация не благоприятствует соглашению Польши с Германией, эта намечающаяся тенденция представляет, конечно, серьезную опасность, и это обязывает нас удесятерить наблюдение и бдительность в отношении польской политики»[60].

Тем не менее советское политическое руководство не исключало возможности установления диалога с Варшавой. В конце августа 1933 г. со страниц «Известий» почти напрямую был задан вопрос — пойдет ли Польша после провала «пакта четырех»[61] вместе с СССР[62]? Ответ последовал в духе дипломатии эпохи Пилсудского. Официальная позиция была изложена на страницах «Газеты Польской», которая целиком перепечатала московскую статью и снабдила ее комментарием Медзиньского. Из комментария следовало, что польская политика вообще-то полностью независима и самостоятельна[63]. Такая реакция должна была показать Западу, что в ответ на «пакт четырех» Москва сделала Варшаве завуалированное предложение о союзе, и та не исключает возможности сближения с восточным соседом. Это был первый шаг.

Спустя несколько дней был сделан второй шаг. Им стал доклад экс-министра иностранных дел князя Э. Сапеги, видного деятеля близкой к пилсудчикам политической группировки земельных магнатов, то есть были подключены круги хотя и не официальные, но тесно связанные с персонами, определявшими польскую внешнеполитическую линию. В докладе была, по сути, изложена программа превращения Польши в «великую державу путем колониального освоения территорий и природных богатств Советского Союза». В реализации такой программы любезно приглашали принять участие Европу. Сапега рисовал заманчивую картину преобразования Европы в «великую хозяйственную единицу» при условии получения русско-сибирского «хинтерлянда», а поскольку Польша «не может вести внешней политики в отрыве от больших хозяйственных вопросов, которые теперь руководят миром, [то] интерес Европы есть интерес Польши». Не без некоторой доли драматизма он сформулировал вопрос так: в каком качестве видит себя Польша — в качестве передового поста Европы, распространяющегося на Восток, или же барьера, защищающего Восток от наступления Европы? Бывший глава польского МИД решительно ответил: «Мы должны быть передовым постом Европы», — и добавил, что «реальной нашей задачей должно быть договориться с нашим западным соседом»[64].

Реакция западного соседа, то есть Германии, не заставила себя долго ждать. Министр иностранных дел К. фон Нейрат[65] во время сессии Совета и Ассамблеи Лиги Наций предложил своему польскому коллеге Ю. Беку провести встречу. Это был тот самый долгожданный шанс, которого последовательно добивался маршал Пилсудский. Не обращая ни малейшего внимания на «всеобщую неприязнь, какой были окружены в Женеве представители фашистской Германии»[66], 25 сентября 1933 г. Бек встретился с Нейратом, а 26 сентября — с министром пропаганды Третьего рейха Й. Геббельсом[67].

Во время бесед выяснилось обоюдное стремление к дальнейшему сближению, которое должно было иметь исключительно двусторонний характер. Не допускалось какое-либо привлечение к нему третьих стран или международных организаций[68]. Хотя при первом свидании глав санационного и нацистского внешнеполитических ведомств вопрос о координации совместной деятельности на восточном направлении не был затронут, «заинтересованные правительства уже тогда рассматривали польско-германское сближение в ракурсе их планов в отношении СССР»[69]. В частности, итальянский представитель при Лиге Наций не только считал, что между Польшей и Германией шло соперничество за то, кто будет «организовывать» Россию, но и что «поляки выиграли первый матч». Наряду с тем, что итальянский дипломат «с большой симпатией отозвался о [польских] попытках непосредственного соглашения с Германией», еще ббльшую ценность представляет замечание члена польской делегации при Лиге Наций Т. Комарницкого о том, что «польско-германское сотрудничество по отношению к России, изолирующее Францию от Восточной Европы, кажется итальянцам наиблагоприятнейшей комбинацией»[70].

Маршал мог ликовать. С началом осени 1933 г. польско- германское сближение стало осуществляться семимильными шагами: Берлин покинул посланник А. Высоцкий, а на его место вскоре был назначен начальник Западного отдела варшавского МИД Юзеф Липский[71]. Переговоры велись в глубокой тайне. Для многих профессиональных дипломатов и наблюдателей, как гром среди ясного неба, прозвучало известие о подписании 26 января 1934 г. министром К. фон Нейратом и Ю. Липским так называемой «Декларации о мирном разрешении споров и неприменении силы». В ее преамбуле отсутствовала общепринятая в дипломатических документах такого рода констатация незыблемости существующих границ, а также ссылка на действующие договоры, что было несколько необычно. Декларация предписывала обоим правительствам «непосредственно договариваться о всех вопросах, касающихся их обоюдных отношений, какого бы рода они ни были». Такое положение, а также отсутствие пункта о расторжении декларации в случае вовлечения одной из сторон в конфликт с третьей стороной дали повод некоторым наблюдателям, в частности бывшему польскому дипломату Эльмеру, утверждать, что пакт «Липский — Нейрат» является не чем иным, как завуалированным союзом[72].

В декларации действительно имели место некие моменты, наводившие на размышления. Например, в случае возникновения спорного вопроса, когда его разрешения нельзя достигнуть непосредственными переговорами, оба правительства «в каждом отдельном случае на основании обоюдного согласия будут искать решения другими мирными средствами, не исключая возможности в случае необходимости применять методы, предусмотренные для такого случая в других соглашениях, действующих между ними»[73]. В течение всего 1934 — весны 1935 г. в дипломатических и политических кругах различных стран высказывались многочисленные предположения относительно скрытых, неафишированных целей внешней политики «режима санации». Например, американский посол в Москве Уильям Буллит[74] писал в июле 1934 г. государственному секретарю США Корделлу Хэллу, что Пилсудский отказывается участвовать в Восточном пакте, поскольку ожидает советско-японскую войну и хочет сохранить для себя на востоке свободу рук, чтобы «воссоздать там прежнее величие Польши»[75].

Проект «создания системы коллективной безопасности», инициатива создания которого принадлежала Франции[76], был выдвинут руководством Советского Союза в декабре 1933 г. в качестве ответной меры на возраставшую угрозу миру и с течением времени получил название Восточного пакта. Он должен был объединить ряд стран, в том числе Прибалтийские государства, Советский Союз, Польшу, страны Малой Антанты, а гарантом предполагалась Франция. Один из его последовательных сторонников глава парижского МИД Луи Барту[77] после ледяного душа, устроенного ему в апреле 1934 г. Пилсудским и Беком в Варшаве, сумел сплотить вокруг этой инициативы представителей Малой Антанты — чехословацкого коллегу Э. Бенеша[78] и румынского Н. Титулеску[79]. Однако, когда в Марсель 9 октября 1934 г. прибыл ее третий представитель — югославский король Александр I Карагеоргиевич[80], — и он, и Барту были убиты[81].

Новый глава французского МИД Пьер Лаваль[82] не являлся идейным сторонником заключения Восточного пакта. Он вел двойственную политику и всячески тянул время вплоть до весны 1935 г. Лишь последовательность и искусность внешней политики советского политического руководства, прежде всего И. В. Сталина, заставило его пойти на подписание советско- французского договора о взаимопомощи от 2 мая 1935 г.

Воссоздать истинную картину событий, происходивших в недалеком историческом прошлом, определить подлинную роль Советского Союза в международных отношениях в 1930-е гг. помогают первоисточники, и прежде всего архивы. В 1990-е гг. исследователям стали доступны закрытые ранее хранилища. Начался и идет полным ходом процесс рассекречивания документов. В связи с этим пристальное внимание историков сосредоточено на материалах, полученных советской разведкой от ценнейших зарубежных агентов, которые были посвящены в самые сокровенные тайны политического руководства.

Так, исследователям стали доступны документы из так называемого «личного архива И. В. Сталина», хранившиеся за семью печатями в течение многих десятилетий. Были рассекречены наконец донесения советской разведки. Все эти материалы оказались настолько ценными и актуальными, что позволили по-новому расставить акценты в оценке многих событиях, в том числе оценке роли Советского Союза в развитии международных отношений. И особенно, как стало ясно, в оценке его роли в деле предотвращения войны в весьма непростой период: 1934 — весна 1935 г.

С. В. Морозов стал одним из первых, кто привлек внимание исследователей к этому крохотному, по историческим меркам, хронологическому отрезку. В 2004 г. им была опубликована монография, в которой тщательно изучен период 1934 — весна 1935 г. с позиции милитаристской Японии, нацистской Германии и «санационной» Польши — стран, активно осуществлявших подготовку к агрессии против СССР[83]. В выдвинутой исследователем гипотезе ключевыми источниками стали как раз материалы советской разведки, взятые из «личного архива И. В. Сталина». Опираясь на фактологический материал, он ввел в научный оборот секретный польско-германский договор от 25 февраля 1934 г.[84]

В 2005 г. С. В. Морозов опубликовал на страницах журнала РАН «Славяноведение» статью на ту же тему. В ней автор обратил внимание на тот факт, что с момента публикации секретного польско-германского договора на страницах французской и советской прессы в апреле 1935 г. и вплоть до настоящего времени ни германская, ни польская стороны не заявили формального протеста[85]. Продолжая исследовать деятельность «злокозненного триумвирата» в указанный период, С. В. Морозов со страниц журнала МИД РФ «Международная жизнь» привлек внимание уже не только коллег-историков, но и профессиональных дипломатов к факту публикации этого самого секретного договора в печатном органе Верховного Совета СССР газете «Известия». Во-первых, это придало договору официальный статус. А во-вторых, в случае развязывания войны в 1935 г. указало бы мировой общественности на страны-агрессоры, тайно, но истово ее подготавливавшие[86].

Исследовательский подход автора, опирающийся на широкое привлечение архивных материалов и позволяющий выходить на новые, ранее малоизученные или даже вовсе неизученные проблемы, встретил интерес как у отечественных историков, так и у коллег за рубежом. Положительные рецензии были опубликованы на страницах российских и зарубежных журналов[87].

Научная позиция автора, обвинившего на основе архивных материалов Ю. Пилсудского и его подельников по режиму в подготовке войны против СССР в течение вышеуказанного периода, вызвала неоднозначную реакцию в польской историографии, которая имеет немало достижений в области исследования роли Польши в международных отношениях, в том числе в 1930-е гг. Классикой польской исторической науки стали, например, труды X. Батовского, М. Войчеховского, Е.Томашев- ского, Е. Козеньского, М. Пулаского, X. Булхака[88]. Определенный интерес вызывают работы современных историков-между- народников — М. К. Каминьского и М. Е. Захариаса[89]. Было бы закономерно, если рецензию на исследование С. В. Морозова, ученого-международника, защитившего в 2006 г. докторскую диссертацию на истфаке МГУ им. М. В. Ломоносова, написал кто-либо из польских «международников», знающих толк в данной проблематике. Однако рецензия почему-то была доверена молодому новомодному польскому историку Р. Гонтарчику, который с псевдоинтеллектуальной яростью стал опровергать научный подход автора монографии и сумел поднять «бурю в стакане воды». Р. Гонтарчик, не имея за плечами ни малейшего навыка в качестве исследователя международных отношений, сделал себе имя на «разоблачениях» первых лиц новой Польши, обвиняя их в мнимом сотрудничестве с осведомителями спецслужб во времена ПНР. Его неведение и некомпетентность доходят до такой степени, что на донесениях разведки, поступавших советскому руководству по линии ИНО НКВД[90], он ставит клеймо с ущербно-диссидентским подтекстом — «специфический характер [этих] источников». Дескать, как можно им доверять, если они поступили из ведомства Ягоды-Ежова-Берии.

Приведем цитату из завершающей части его рецензии, в которой он пытается иронизировать: «[По мнению Морозова] Польша, стремившаяся использовать в своих действиях население польского происхождения на западных рубежах СССР, является по сути ответственной за массовые репрессии в отношении поляков на Украине и Белоруссии в 30-е гг. Органы НКВД просто были обязаны защищать родину от вражеских заговоров и депортировать польское население в глубь СССР. Этот тезис очень оригинален, ибо подобных нонсенсов не выписывала даже историография бывшего СССР, которую в этом отношении трудно переоценить»[91].

Хочется обратить внимание пана Гонтарчика на его явно некорректную интерпретацию позиции С. В. Морозова и не согласиться с высказанным на страницах рецензии упреком в якобы антипольской направленности исследовательской монографии. Это, мягко говоря, неправда. Ибо С. В. Морозов в своей книге и во всех своих научных статьях проводит совершенно четкое разграничение между Польшей, польским народом и правящей кликой Пилсудского и его последователями. Пан Гонтарчик, как человек, скорее всего имеющий за плечами высшее образование, должен был бы это понимать и осознавать. Ведь в противном случае в результате чьей-то некомпетентности или же подмены понятий может иметь место навешивание некоего «антипольского ярлыка», а это уже сродни оговору или клевете. Было бы неплохо, если бы пан Гонтарчик научился отделять зерна от плевел. Кстати, публикация данного сборника документов научит его внимательно читать и, возможно, отобьет охоту иронизировать.

Многим людям почему-то сложно уяснить себе весьма простую истину: основная вина за депортации польского (и не только) населения с западных границ в глубь территории СССР в 1930-е гг. действительно лежит не на советском руководстве, а на тех, кто готовил (или был в той или иной мере вовлечен в процесс подготовки) на вторую половину 1935 г. агрессию против ненавистных для пана Гонтарчика «Советов»[92]. В соответствии со свидетельствами многих документов, в том числе материалов из так называемого «личного архива И. В. Сталина», эту агрессию готовили наряду с Гитлером и его приспешниками и «Пилсудский со своей бандой»[93].

Однако, прежде чем обратиться непосредственно к изучению исторических документов, хочется понять, какие темы представляются актуальными для современной польской историографии. Может быть, она ушла настолько далеко в сфере введения в научный оборот суперновых и суперсекретных архивных и прочих документов, что рассекреченные материалы советской разведки, в том числе из личного архива Сталина, для нее что укус комара. Неплохо бы составить себе хотя бы самое общее впечатление.

Обратимся к исследованию В. Влодаркевича «Накануне 17 сентября 1939 г.: советская угроза Польской республике в оценках высших военных властей в 1921-1939 гг.»[94], которое хронологически включает в себя и интересующий нас период: 1934 г. — весна 1935 г. Автор, многолетний сотрудник Института гуманитарных наук Военной технической академии Польши, добросовестно изучил материалы Главного штаба Войска Польского, фондов польских и британских архивов, опубликованные источники, новейшую литературу. В. Влодаркевич не оставил без внимания и тот факт, что 12 апреля 1934 г. в Генеральном инспекторате[95] состоялось совместное совещание командования Войска Польского и МИД, на котором Пилсудский поставил вопрос: «Германия или СССР представляет для Польши большую угрозу?» Затем по предложению все того же Пилсудского была создана специальная аналитическая лаборатория во главе с генералом К. Фабрыцы[96], призванная «исследовать проблему нарастания военной угрозы со стороны Советского Союза и Германии»[97].

Под каким же углом В. Влодаркевич освещает интересующий нас период? И можно ли ожидать каких-то открытий и прозрений относительно скрытых мотивов политики Пилсудского от исследователя, который главной темой своей монографии обозначает «советскую угрозу» Польше в 1920 — 1930-е гг.?

Напомним, что об этом совещании известно еще с 1950-х гг. Именно тогда были опубликованы на польском языке отрывки из служебных записей замминистра иностранных дел графа Я. Шембека[98]. А теперь попробуем взглянуть на это совещание сквозь призму донесений, поступавших советскому руководству от секретного польского источника в течение 1934 г. Выясняется, что генерал Фабрыцы, являясь особо доверенным лицом Пилсудского, в глубочайшей тайне координировал взаимодействие Главного штаба Войска Польского (ВП) с германским Генеральным штабом. В частности, он посетил Берлин осенью 1933 г., а также в марте и мае 1934 г.[99] Роль его секретаря и курьера по поездкам в Берлин выполнял полковник А. Роснер[100]. А совещание стало не чем иным, как военной хитростью Пилсудского, стремившегося закамуфлировать польско-германское военное сотрудничество, направленное на подготовку агрессии против СССР во второй половине 1935 г. Все это позволяет прийти к следующему выводу: тема о «советской угрозе» Польской республике в период 1934-1935 гг. носит надуманный характер.

Приведенный пример еще раз убеждает нас в том, насколько важными могут быть сведения разведки не только для высшего политического руководства, но и для историка-исследователя. Что же нам поведают исследования других польских авторов, например А. Пеплоньского, который издал монографию под претенциозным названием «Разведка и дипломатия II Речи По- сполитой»[101]? Наверняка маститый профессор Института истории Поморья, Педагогической академии г. Слупска откопал в недрах европейских и иных архивов какой-нибудь животрепещущий документ и открывает читателям глаза на истинную подоплеку взаимоотношений II отдела Главного штаба ВП и «санационного» МИД.

Ничуть не бывало. В первой главе А. Пеплоньский рассматривает международное положение Польши в межвоенный период и перечисляет всем известные «дежурные» вехи. Во второй описывает сотрудничество польских дипломатов со II отделом, Корпусом охраны границы, Пограничной охраной, Отделом безопасности МВД, Главной комендатурой государственной полиции, военными атташе. В третьей — деятельность МИД и II отдела по сбору информации об иностранных государствах с целью выработки соответствующей политики. В этой главе отмечается, что наиболее актуальной была информация о Германии и СССР, однако II отдел не достиг существенных успехов, так как отправлял туда недостаточно квалифицированных сотрудников. Четвертая глава посвящена действиям польских дипломатов и разведчиков в сфере анализа антипольской деятельности зарубежных стран, среди которых Советский Союз представлялся поляками врагом № 1. Пятая глава рассматривает отношение МИД и военной разведки к внешней военной угрозе, определяет в качестве особой опасности военно-политическое сотрудничество Германии и СССР. К книге прилагаются документы из Архива новых актов и Центрального военного архива.

Вряд ли уважаемого А. Пеплоньского следует упрекать в том, что в его труде собраны воедино всем давным-давно известные сведения, ведь для провинциального педагогического вуза такая книга — это целое событие и для его студентов в методологическом плане она станет ощутимым подспорьем по новейшей истории Польши. Что же касается отдельных утверждений автора, в частности о недостаточной квалифицированности сотрудников II отдела, работавших в Г ермании и СССР, то в них имеется известная натяжка. Чего стоил один лишь мобилизационный план германских вооруженных сил, похищенный польским резидентом в Берлине Е. Сосновским при помощи барышень-се- кретарш из германского Генерального штаба во второй половине 1933 г. Другое дело, что данная акция принесла польскому руководству и самому Сосновскому мало пользы[102].

Среди различного рода исторических исследований, вышедших в Польше во второй половине первого десятилетия XXI в., хотелось бы обратить внимание на публикацию материалов конференции «На путях независимости: польская политическая и правовая мысль в 1918-1939 гг.», которая прошла в г. Кудове Здруй в ноябре 2008 г.[103] На первый взгляд, она не имеет отношения к интересующей нас проблематике — «санационному» аспекту подготовки агрессии против СССР в течение 1934 — весны 1935 г. Однако при более внимательном рассмотрении она имеет немаловажное значение для идейно-теоретического обоснования захватнических планов польского вождя и его приспешников. Скажем, мало взять и захватить, к примеру, Советскую Украину. Или создать блок с участием Финляндии для подстраховки и успешного ведения агрессии против СССР на северном направлении. Следует подготовить общественное мнение и подвести научное обоснование для осуществления дальнейших территориальных захватов. Начать, пожалуй, стоит с доклада К. Кавальца, посвященного так называемому мифу о «Великой Польше»[104], который культивировался в самых широ-ких слоях польского общества в течение 1918-1939 гг. Альфой этого самого мифа было утверждение об «истинных» польских границах — то есть границах польского государства до 1772 г. А омегой стал тезис об «исключительности польской нации», который зиждился на традициях национально-освободительной борьбы XIX в. Другими словами, настрадавшийся за период трех разделов и боровшийся с оружием в руках польский народ не мог не заслужить для себя лучшего будущего, нежели воссоздания своей территории в соответствии с границами 1772 г.

Крупнейшие политические силы первых лет независимой Польши — национальные демократы (эндеки) во главе с Р. Дмовским и приверженцы Ю. Пилсудского были сторонниками идеи «Великой Польши». Однако эндеки этим термином почти не пользовались,, так как не знали практических путей воплощения идеи подобного масштаба в жизнь. В частности, Дмовский сомневался в том, что можно достичь согласия с литовцами, украинцами и белорусами. Пилсудский ж