Глава XXV. В Иркутске

 

Жалоба чехов. — События во Владивостоке. — Обращение Совета министров. — Интервью о задачах власти. — Новый премьер. — Поездка в Читу. — Верховное Совещание. — Обновление кабинета. — Однородное социалистическое. — Интервью Третьякова. — Чешская оценка иркутских тенденций. — Искусственная трибуна. — События на западе. — Осведомление адмирала. — Солидарный кабинет

Поезд прибыл в новую столицу вечером. Правительство встретили с музыкой. Командующий войсками Артемьев представил председателю Совета министров тут же, на вокзале, весь генералитет. Прибывший раньше правительства государственный контролер Краснов представил всех гражданских чинов.

Представителей общественности не было. Земство и город демонстративно уклонились от встречи.

Кто же поддерживал правительство? Неужели только те самые военные, высшие представители которых его же бессознательно губили? Неужели правительство было только организацией для обслуживания армии и только с ней было связано?

Да, оглядываясь назад, приходится сознаться, что это было так.

Сибирское Правительство устраивало свою Сибирь. Население Сибири знало, что оно имеет свое правительство, обращалось к нему, требовало от него и обещало ему. Но пришло Российское Правительство и сразу оторвалось от Сибири. Население почувствовало, что правительство живет не им, что оно глядит на Запад, а власть увлекалась военными перспективами — такова была идея диктатуры: сначала победить, потом устраивать.

Правительство было «Омским», и в Иркутске оно оказалось чужим. Тяжело было его положение.

В тот же вечер Краснов, который вместе с товарищами министров, ранее откомандированными на восток, разрешал там до прибытия правительства текущие вопросы, доложил Совету министров последние новости.

Первым и самым неприятным сюрпризом был чешский меморандум. Затем следовали неприятности с востока. Поведение Семенова казалось загадочным. Он задерживал золото, направленное дальше на восток: дальнейшая эвакуация ценностей через Забайкалье представлялась опасной. Правительство боялось своего офицера. Во Владивостоке создалось очень тревожное положение, назревал мятеж. Подробное донесение Розанов послал Верховному Правителю, так что в Иркутске знали только поверхностно о подготовлявшемся во Владивостоке выступлении. Наконец, в самом Иркутске было тоже неблагополучно. Перед приездом правительства там был раскрыт заговор и произведен ряд арестов. По докладу Краснова, для противоправительственной агитации было много поводов. Иркутск питается привозным продовольствием. Расстройство сообщения в связи с грандиозной эвакуацией уже заставило почувствовать недостаток многих продуктов. Дороговизна увеличивалась с каждым днем. Между тем кассы опустели. Экспедиция заготовления государственных бумаг не работала, рабочие и служащие не получали полностью всех полагавшихся им выдач. Единственным спасением казался немедленный выпуск в качестве денежных знаков художественно исполненных облигаций выигрышного займа, полученных из Америки, где они были изготовлены еще по заказу Временного Правительства в Петрограде. Было о чем задуматься.

Жалоба чехов

Меморандум, о котором рассказал нам Краснов, был вручен представителям всех союзных держав в следующей редакции:

«Невыносимое состояние, в каком находится наша армия, вынуждает нас обратиться к союзным державам с просьбой о совете, каким образом чехословацкая армия могла бы обеспечить собственную безопасность и свободное возвращение на родину, вопрос о чем разрешен с согласия всех союзных держав.

Войско наше согласно было охранять магистраль и пути сообщения в определенном ему районе и задачу эту исполняло вполне добросовестно.

В настоящий момент пребывание нашего войска на магистрали и охрана ее становятся невозможными просто по причине бесцельности, равно как и вследствие самых элементарных требований справедливости и гуманности. Охраняя железную дорогу и поддерживая в стране порядок, войско наше вынуждено сохранять то состояние полного произвола и беззакония, которое здесь воцарилось.

Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности составляют обычное явление, и ответственность за все перед судом народов всего мира ложится на нас: почему мы, имея военную силу, не воспротивились этому беззаконию.

Такая наша пассивность является прямым следствием принципа нашего нейтралитета и невмешательства во внутренние русские дела, и она-то есть причина того, что мы, соблюдая полную лояльность, против воли своей становимся соучастниками преступлений. Извещая об этом представителей союзных держав, мы считаем необходимым, чтобы они всеми средствами постарались довести до всеобщего сведения народов всего мира, в каком морально трагическом положении очутилась чехословацкая армия и каковы причины этого.

Мы сами не видим иного выхода из этого положения, как лишь в немедленном возвращении домой из этой страны, которая была поручена нашей охране, и в том, чтобы до осуществления этого возвращения нам была предоставлена свобода к воспрепятствованию бесправия и преступлений, с какой бы стороны они ни исходили.

Иркутск, 13 ноября 1919 года, Б. Павлу, д-р Гирса».

Меморандум был вручен представителям иностранных держав не только без предварительного уведомления или совещания с членами Омского Правительства, но еще и был опубликован в «Чехо-словацком Дневнике» и его телеграммах на русском языке.

Возмущению русских патриотов не было пределов. Поступок был слишком груб и слишком явно было в нем то, что чешские представители просто искали оправдания для своего бегства из Сибири и уклонения от поддержки невинных ни в каких политических грехах офицеров и солдат фронта и что они в то же время, хорошо осведомленные о широте заговора против власти (чешская контрразведка была лучше правительственной), искали сближения с левыми.

В октябре социалистическая Иркутская дума отказалась приветствовать чехов по поводу годовщины их республики, считая, что чехи ведут себя недемократично. В прокламациях эсеров указывалось, что чехи участвуют в расстрелах и разгромах, при усмирении бунтов вдоль дороги. Сознавая, что у левой демократии есть много оснований для недовольства ими, чехи старались заслужить ее расположение. Они вмешались в действия власти, когда в Иркутске были арестованы заговорщики, и добились их освобождения. Вслед за тем они выпустили меморандум.

В «Чехо-словацком Дневнике» (23 ноября) с самодовольством заявлялось: «Широкие слои народа, служащих, рабочих, кооператоров и интеллигенции искренне благодарны нам за меморандум», но «он растревожил осиное гнездо реакции». Следуя примеру социалистов, чешская газета причислила к реакции всю несоциалистическую интеллигенцию, которая, будучи во многих отношениях недовольна правительством, возмущалась, однако, вызывающим и недобросовестным поведением чешских политических представителей.

События во Владивостоке

Меморандум оказался далеко не случайным эпизодом. Арест группы эсеров в Иркутске совпал с выступлением во Владивостоке. Меморандум был отпечатан и распространялся как прокламация по всей линии Сибирской железной дороги.

Зная Гирсу, политического представителя чехов во Владивостоке, его авантюристические наклонности и его дружбу с Гайдой, я не сомневаюсь, что все было задумано как большой план повсеместного захвата власти эсерами. Чехам это было нужно для облегчения их эвакуации, так как при наличности фронта часть транспорта требовалась для военных надобностей.

Хотя Гайда был уже давно разжалован, он продолжал жить в особом поезде, с целой свитой, пользуясь теми удобствами, которые достались ему от прежнего положения «командарма».

Человек буйной энергии, он не сидел сложа руки. Он постоянно виделся с Гирсой, с Якушевым, комбинировал и прожектировал, добиваясь возвращения к власти.

Наконец план восстания был составлен. Падение Омска дало толчок к выступлению, чешский меморандум явился сигналом. Днем выступления избран был день годовщины диктатуры адмирала. События разыгрались в ночь на 18 ноября.

О выступлении Гайды штаб генерала Розанова был осведомлен своевременно. В 2 часа дня 17 ноября Розанов официально уведомил союзное командование, что, считая создавшееся положение совершенно нетерпимым, он приступил к ликвидации мятежа.

Руководство восстанием исходило из поезда Гайды. Там находилось и заготовленное на всякий случай правительство в составе Якушева, Краковецкого и Моравского.

Выпущенные гайдовцами прокламации с воззванием были написаны в левоэсеровском стиле с большевистским оттенком. Прокламации призывали к свержению правительства адмирала Колчака и образованию нового. В воззвании определенно указывалось на необходимость примирения с большевиками; заявлялось, что движение поддерживается чехо-словаками. Подписаны прокламации были центральным бюро военных организаций Сибири.

Уже в 10 часов утра 17 ноября вся пристань Добровольного флота была занята мятежниками. Ими также были заняты подходы к вокзалу. Отдельные патрули повстанцев проникли в город, но воздерживались от всяких выступлений вооруженного характера. Солдаты и офицеры задерживались мятежниками. Все повстанцы лихорадочно ждали подкрепления из пригородов. На поезде Гайды был поднят бело-зеленый флаг с красной полоской по диагонали.

Бывший председатель Областной Думы не постеснялся запачкать красным исторический бело-зеленый флаг.

Большевистский оттенок движения сразу дал себя чувствовать. Был констатирован факт выпуска прокламаций с лозунгом: «Передача всей власти советам». С офицеров срывали погоны.

В пригороде (Первая Речка) образовался Совет рабочих и солдатских депутатов.

К восстанию сразу же примкнула портовая чернь и самые темные элементы города. Это было так очевидно, что союзное командование решило не препятствовать Розанову ликвидировать восстание вооруженной силой.

В 2 1/2 часа ночи, поставив орудия против вокзала, на углу Алеутской и Морской улиц, войскам генерала Розанова удалось выбить мятежников из здания вокзала орудийными выстрелами. В 6 часов 25 минут правительственными войсками были заняты нижний и средний этажи здания. Здесь удалась арестовать часть штаба Гайды во главе с начальником этого штаба полковником Гусареком. Несмотря на захват здания, мятежники, засевшие в верхних помещениях вокзала и на крыше, продолжали пулеметную и винтовочную стрельбу. Русские офицеры, находившиеся в гайдинском штабе, частью успели скрыться, а частью во время занятия здания были убиты. Убиты полковник Воронов, подполковник Солодовников, доктор Григорьев.

К утру мятеж был ликвидирован. Гайду задержали. Вместо главного командования сибирской армией, как ему обещало новое правительство, его ждал печальный удел неудавшейся авантюры.

Карьера молодого офицера закончилась. За его спиной осталось несколько сот трупов, жертв бессмысленного покушения с негодными средствами.

Совет министров, получив донесения Розанова, постановил приветствовать его за удачное подавление мятежа и предоставить Гайде выезд за границу.

Положение Розанова еще больше упрочилось.

Якушев, Краковецкий и Моравский скрылись у американцев. Американское командование относилось к выступлению более чем снисходительно. Японское же содействовало подавлению мятежа. Прожектор японского крейсера освещал вокзал, обнажая силы и позиции мятежников.

Обращение Совета министров

Прибыв в Иркутск, Совет министров должен был дать о себе знать. Отношение к нему было слишком безучастно. Министр труда Шумиловский составил еще в поезде декларацию, которая и была опубликована с датой приезда в Иркутск, 19 ноября.

«Тяжелы условия работы, — говорится в декларации. — Экономические затруднения достигли небывалых размеров, правопорядок расшатан постоянными волнениями и непрекращающимся своеволием. Дух корысти овладел целыми слоями общества, не удовлетворен ряд насущнейших нужд; многое еще осталось незаконченным в строительстве, и, играя на неудовлетворенных нуждах обывателя, большевистская агитация ведет усиленную подпольную борьбу против власти.

В настоящий момент более, чем когда-либо необходима для власти такая обстановка, в которой она могла бы с возможно большей быстротой разрешить самые острые вопросы дня, удовлетворить наиболее насущные нужды общества.

Совет министров постановил перенести свою резиденцию в Иркутск, наиболее крупный культурный центр Сибири, рассчитывая установить отсюда более тесную связь со всеми частями страны и объединить возле себя все государственно настроенные круги населения.

Для правительства не существует иных соображений и целей, кроме спасения раздираемой внутренними распрями России. Оно непреклонно верит в конечное торжество того великого дела, начало которому положено в 1918 году Временным Сибирским Правительством и которое ныне объединило под верховным руководством адмирала Колчака все национальные силы страны.

В дни тягчайших испытаний оно обращается к стране со словами бодрого призыва. Предстоящая работа правительства немыслима вне самой тесной связи с широкими прогрессивными кругами общества, хотя бы их взгляды и не всегда совпадали с взглядами власти.

Положение о Государственном Земском Совещании утверждено Верховным Правителем, и народные представители будут созваны в Иркутске в ближайший срок.

В сотрудничестве правительства и общественности будут познаны обоюдные ошибки, неизбежные и неотвратимые в обстановке спешной работы и лихорадочной гражданской войны. Признанные полезными и необходимыми мероприятия найдут себе скорейшее завершение. Осуществление того, что не может быть претворено в действительность силами одной власти, будет проведено в жизнь при активном содействии общества.

Родина с благодарностью вознаградит мужественных борцов за свободу, но строго покарает малодушных и лукавых.

«За землю, за охраненный законом свободный труд, за культуру, законность, истинное народоправство, за Учредительное Собрание!»

Искренна была эта декларация, и если бы зимой 1919 г. не начало господствовать в Сибири настроение в пользу соглашения с большевиками, если бы представители левых течений были более благоразумны — они нашли бы общий язык с властью, которая звала общественность в Государственное Земское Совещание для совместной борьбы против произвола.

Интервью о задачах власти

В развитие декларации и пояснение тех задач, которые стояли перед правительством по приезде его в Иркутск, я дал представителям печати особое интервью.

«Перемена резиденции сама по себе не является фактом решающей важности. Правительство было и осталось Российским, его цели и настроение — те же. Тем не менее было бы ошибочно считать, что с переездом Правительства в Иркутск ничего не изменяется. Не потому произойдут перемены, что столицей стал Иркутск вместо Омска. Печальные события на фронте, утрата громадной и богатой территории, тяжелое потрясение экономической жизни заставили искать новых методов управления. Не может считаться ошибочной та политика и безупречным то управление, которые не сумели предупредить столь печальных тяжких ударов.

На долю Иркутска выпадает, быть может, стать новым этапом в истории борьбы и спасения России.

Что же предполагает делать Правительство? Как председатель Государственного Экономического Совещания, я вижу ряд неотложных задач, поставленных текущей злободневной хроникой. Необходимо обеспечить страну денежными знаками, в которых, вследствие временного перерыва работ экспедиции, ощущается недостаток. Необходимо усилить продовольственную заготовку, чтобы обеспечить Восточную Сибирь, переполненную хлынувшими с запада потоками людей. Требуется внимательное и подробное рассмотрение плана перевозок, так как поглощение транспорта по эвакуации грозит расстроить еще больше экономическую жизнь. С прежней настоятельностью приковывает к себе внимание вопрос о топливе — источнике жизни, промышленности и транспорта, источнике тепла для городов. С упреком и мольбой о помощи стоит санитария. Что больше косит людскую жизнь: оружие или болезнь? Кто безжалостнее: враг или бездушный обыватель? Необходимо преодолеть новые затруднения снабжения армии, напрячь все силы для скорейшего формирования новых военных сил. Вот текущие мероприятия, необходимые для блага всего населения, даже враждебного власти, как необходимо для рудокопов правильное действие насосов в глубокой шахте, ибо остановка его несет гибель и владельцам, и рабочим шахты.

Есть задача, разрешение которой преобладает по важности над всеми прочими. Это вопрос, который затрагивает меня как члена Правительства и главноуправляющего его делами. Проблема укрепления власти — вот что должно сейчас занять первое место, что должно быть разрешено, не теряя ни дней, ни часов. Бесполезно говорить, что в момент, подобный переживаемому, всякая сила ищет поддержки и слияния с другими силами. Всякое правительство в дни тяжелых испытаний стремится к преобразованию, формы которого всегда одинаковы. Это — объединение в кабинете всех активных сил и созыв народного представительства. Применительно к нашим условиям это означает, что в Совет министров должны войти люди земства, казачества, промышленности и других групп населения. Для власти, в составе которой имеются общественные деятели, гораздо легче и проще выполнить свои задачи. Она может перелагать на общественную самодеятельность то, что делает обыкновенно сама, но что в чрезвычайное время становится посильным только при широком общественном сотрудничестве. Совет министров — не парламентский кабинет, он составлен исключительно по деловым основаниям, а не на партийной коалиции. Нам нужны были всегда преимущественно элементы деловые, силы технические. По этому признаку был составлен Совет министров последнего времени. Но сейчас более пригоден метод смешанный. Ряд министерств может быть преобразован в отделы, главы которых не должны входить в Правительство, пользуясь самостоятельностью по отношению своих ведомств, участвуя с совещательным голосом в деловых заседаниях

Совета министров. За счет сокращения числа министров может быть введено в Совет министров несколько членов Совета без портфеля из числа влиятельных общественных деятелей. Необходимость такой реформы давно созрела, а сейчас становится настоятельной.

Более длителен и труден путь по осуществлению другого способа укрепления власти — сближения с народом. Государственное Земское Совещание будет собрано при первой возможности. При нынешнем темпе жизни это кажется еще моментом далеким; остается приблизить власть к населению, увеличив число ее представителей на местах и созвав крестьянские съезды.

Но самым важным для укрепления власти шагом будет изменение методов управления. Пусть они естественны, когда разыгрываются злобность, мстительность, взаимное подозрение, соперничество, но власть должна проявить себя решительнее в деле борьбы с этими печальными, разлагающими государство явлениями.

Почему же она не делает этого до сих пор? Неужели сознание такой элементарной истины проявилось только тогда, когда разразилось общегосударственное бедствие? Нет! Все это давно известно, давно осознано. Но на пути гражданской власти стояли два препятствия: во-первых, неприспособленность ее самой и ее судебных органов и милиции к действиям решительным и, главное, быстрым, во-вторых, быть может, как последствие первого,преобладание силы военной, по приемам своим и традициям привыкшей к методам слишком решительным, излишне суровым. Не будем питать иллюзий: в гражданской войне не может господствовать гуманность, но, несомненно, дух гражданской власти более мягок и осторожен. Сферы действия военных и гражданских властей должны быть точно разграничены: гражданская власть должна приспособиться к выполнению более широких функций. А те, кто заинтересован в благе государственном и печалятся о нуждах народа, пусть придут на помощь».

Новый премьер

Мог ли выполнить указанные мной задачи прежний состав Совета министров?

Мне казалось, что нет. Прежде всего, необходимо было приобрести волевого руководителя. П. В. Вологодский производил впечатление человека, который подавлен происшедшим и отдал себя силе событий, не пытаясь бороться.

Надежды на его популярность в общественных кругах оказались ложными. Иркутск был слишком левым, и Вологодский разделял участь всего правительства.

Вместе с Вологодским должны были уйти Тельберг, Сукин, Смирнов, как люди слишком непопулярные и слишком связанные с Верховным

Правителем. Из всего правительства последний был в это время наиболее ненавистен. Правители всегда излишне возвеличиваются во время успехов и слишком быстро теряют авторитет при неудачах. Имя Колчака по воле жестокой судьбы стало нарицательным именем тирана.

Не мог оставаться также Гойер вследствие того недоверия к нему, которое создалось после катастрофы с сибирским рублем.

Мне казалось, что следовало также уйти мне и Петрову как для того, чтобы очистить место свежим людям, так и потому, что, как старейшие члены правительства, мы должны были нести тяжесть ответственности за недостаточную твердость и несмелость прежней политики.

На мой взгляд, должен был быть заменен более молодым и решительным человеком также военный министр генерал Ханжин.

Но Вологодский не проявлял никакой инициативы ни для освобождения места премьера, ни для замены других министров.

Напрасно Сукин и Гойер просили отставки. Сукин даже указывал кандидата в свои заместители — секретаря миссии в Пекине г. Граве. Напрасно спрашивали министры в самом заседании, не предполагает ли председатель, во внимание к чрезвычайным обстоятельствам, обновить кабинет. Положение оставалось без перемен.

Я решил взять инициативу на себя.

На пути из Омска мне пришлось много беседовать с В. Н. Пепеляевым. Он горел желанием демократизировать курс правительства, подчинить себе военные власти, а впоследствии добиться выезда Верховного Правителя из Сибири. Пепеляев говорил, что у него есть подходящий кандидат в военные министры, полковник Кононов, что он привлечет в правительство Колосова, известного эсера, и подымет опять бело-зеленый флаг.

У него было столько уверенности в успехе, столько решительности, что трудно было усомниться в том, что он добьется своей цели. К тому же это был человек на редкость честный и подкупал искренностью.

Для момента нужен был притом такой премьер, которому вполне верил бы Верховный Правитель. Только такому человеку можно было убедить адмирала отказаться от власти в пользу Деникина, сменить главнокомандующего Сахарова, согласиться на назначение военным министром офицера или генерала, близкого новому веку.

Пепеляев готов был широко пойти навстречу и народному представительству. Еще в Омске он говорил о земском соборе.

Под влиянием этих впечатлений и зная, что никого со стороны Верховный Правитель не согласился бы пригласить в премьеры, я решил взять на себя инициативу и послал адмиралу телеграмму, в которой, описывая всю тяжесть положения, высказывался в пользу необходимости смены премьера и указывал на Пепеляева как на подходящего кандидата. Вологодский не знал о моей телеграмме, но его убедили вызвать Верховного Правителя к проводу и возбудить вопрос о своем уходе.

Поездка в Читу

Будучи уверен, что адмирал немедленно назначит Пепеляева и что последнему потребуется некоторое время для формирования кабинета, и не желая присутствовать в Иркутске, чтобы избежать обсуждения кандидатур, я решил съездить в царство Семенова, в Читу, где с осени жила моя семья. Мне казалось полезным познакомиться с тамошними настроениями, но я предупредил Пепеляева, что без специального поручения я никаких политических бесед с атаманом вести не буду.

Меня встретил в Чите один из ближайших сотрудников атамана и близких к нему людей Волгин.

Он был моим товарищем по гимназии, и я с интересом наблюдал за теми переменами, которые произвела в нем жизнь. Из стройного гимназиста он превратился в заплывшего жиром толстяка, пробиться к душе которого было нелегко.

Когда мы проезжали по городу, он указал мне здание, предназначенное для Совета министров. «Мы, — сказал он, — ждали вас здесь. Зачем вы остановились в Иркутске?»

На другой день я узнал, что атаман дал слово своим друзьям не выпустить из Читы задержанные там две тысячи пудов золота. Золото перевозили из вагонов в кладовые банка при пушечной пальбе, напоминавшей салютование по случаю восшествия на престол.

Вообще, Чита, как все parvenus (франц. выскочки. — Ред.), увлекалась тенями царских времен. Волгин с гордостью говорил о некоторых своих сотрудниках, служивших при министре Хвостове в Петрограде, хотя этот министр оставил после себя только дурную славу. Все, что приходило в Читу от царского прошлого, пользовалось там почетом и преимуществами.

Атаман был по-прежнему скромен и прост. Люди, не видевшие его, не могут себе представить, до чего он мило, почти по-детски, показывал свою шапку из ценного меха, которую подарили ему монголы. «Этот мех, — объяснял он, — спасает жизнь. Но, как только я надел эту шапку, в меня бросили бомбу».

Я расспрашивал атамана о причинах его резких отзывов о Гойере и Сукине, рассказал ему о предстоящих переменах в Совете министров, о намерении Пепеляева составить коалиционный кабинет. Семенов по всем этим вопросам высказался очень сдержанно. О Сукине ничего не сказал, о коалиции выразил мнение, что она как временная переходная мера кажется ему целесообразной.

Отдать мне визит он не счел нужным. Когда же я написал ему письмо относительно недопустимости расходования золота по его распоряжениям, как он это начал делать, обосновывая эти свои распоряжения слишком широким толкованием прав генерал-губернатора, то он дал поручение переговорить со мной по этому вопросу генералу Афанасьеву, своей правой руке. Я не счел для себя удобным ездить к этому генералу и больше не виделся ни с Семеновым, ни с его сотрудниками.

Во время моего пребывания в Чите там, в штабе генерала Судзуки, командира 5-й дивизии, состоялось совещание по ряду экономических вопросов. Программа этого совещания была составлена на плохом русском языке. «I. Экономическая: а) о положении общенародной жизни: чиновников, казаков, крестьян, рабочих и беженцев; б) о положении недостаточных продуктов и способов снабжения; в) о родах вещей, считающихся нужными освободить от воспрещения ввоза и вывоза, и влияние на государственные финансы после освобождения; г) об общих чертах родов и количествах первым нуждающимся в данное время. II. Вопросы бумажно-денежной организации: а) о главной причине упадка курса рубля;

б) о проекте на упорядочение «сибирских», «романовских», «керенских» денежных знаков и настоящей обстановке объединения серебряных денег;

в) нужна ли реформа бумажно-денежной организации, чтобы восстановить курс рубля; г) настоящее положение долга и залога». Программа эта была помечена 25 ноября.

Нетрудно видеть, что в ней были затронуты вопросы, которые касались общегосударственного денежного обращения и могли быть разрешены только центральным правительством. Но то обстоятельство, что японцы интересовались, как может быть создан устойчивый денежный знак и каково «положение долга и залога», т. е. как выполнять обязательства и выплачивать суммы, данные под залог при непрекращающемся падении курса, свидетельствовало о том, что их экономические интересы начали терпеть ущерб в связи с расстройством денежного обращения.

В свою очередь, я тоже созвал в Чите совещание по вопросу о денежном обращении и выяснил, что большинство относится очень отрицательно к намерению Гойера легализировать разноценность различных сортов денег и считает Русско-Азиатский банк наиболее вредным спекулянтом на Дальнем Востоке. Но все, что говорилось по этому поводу, было лишь повторением тех статей и обвинений, которые помещались в газете «Русский экономист», издававшейся во Владивостоке экономистом и публицистом Ганом (Гутманом).

Уезжал я из Читы с ощущением полной отчужденности правительства от Забайкалья.

Я посетил местных общественных деятелей из партии народной свободы и вынес впечатление, что у них нет враждебного отношения к Семенову, но они как-то слишком чутко относились ко всякому шуму на улице и у подъезда — казалось, они боялись, что даже то маленькое собрание, на которое я попал, может вызвать недоброжелательное отношение строгой читинской власти.

Семенов был вне правительственного воздействия не только потому, что его поддерживали японцы, которые открыто оказывали ему и его сотрудникам материальную поддержку, но еще и потому, что все наиболее яркие его сподвижники числились на службе по канцелярии походного атамана, организации, совершенно не предусмотренной никакими законами и рангами.

Сам Семенов стал уже более уверенным в себе, он, казалось, уже перерос «семеновщину» первоначального вида и стал тянуться в маленькие князьки. На поддержку со стороны атамана правительству трудно было рассчитывать. Его сотрудники явно ожидали падения адмирала Колчака и были заранее уверены, что наследство достанется им. «Все приедут сюда просить места», — так говорили читинские деятели.

Спустя некоторое время, уже после моего отъезда из Читы, атаман публично высказался о своем отношении к кабинету Пепеляева.

«От Омского Правительства, — сказал он, — я не жду ровным счетом ничего».

Мне хотелось по возвращении в Иркутск дать интервью об атамане в примиряющем тоне, подготовить возможность более тесного сотрудничества сним,нояне мог решиться. Я сам не верил в это. Я знал уже, что с атаманом можно договориться, но что им управляют другие руки, принадлежащие тем, с которыми надо договориться о дележе, а это было ниже достоинства и не соответствовало характеру правительства адмирала Колчака.

Разработанный в кругах Семенова проект организации власти в Сибири был таков. Семенов получает в свое «владение» всю территорию к востоку от Байкала. Территории же к западу от Байкала предполагалось «уступить» генералу Пепеляеву.

Верховное Совещание

Повторялось то, что уже переживали в августе, когда Омск был близок к падению. Со всех сторон предлагались рецепты спасения.

В то время как Чита предлагала милитаризировать всю Сибирь, разделив ее на два генерал-губернаторства, на западе Верховный Правитель создал новый орган управления, Верховное Совещание, на котором были заметны следы административного творчества ставки. Автором этого учреждения был, по всей вероятности, Иванов-Ринов.

В ставке проявлялось бурное творчество. Воззвания выходили за воззваниями. Как в старину, адмирал объявил «отечество в опасности».

Он просил население Сибири защищать себя.

«Я обращаюсь, — говорил он между прочим, — ко всему имущему населению Сибири. Пора понять, что никакие пространства Сибири не спасут вас от разорения и позорной смерти. До сих пор вы думали, что Правительство и армия будут вас защищать без всякого участия с вашей стороны, но настал час, когда вы должны сами взяться за оружие и идти в ряды армии. Идите же в армию и помогайте своим достоянием, деньгами, одеждой и продовольствием. Забудьте о чужой помощи. Никто, никто, кроме вас самих, не будет вас защищать или спасать».

С тем же обращался адмирал и к крестьянам. В обращении сквозила господствовавшая в ставке нервность.

Сумбурнее и немощнее, чем это обращение, был приказ от 25 ноября о добровольческом движении. «Для борьбы за возрождение великой свободной России повелеваю: широко охватившее страну добровольческое движение объединить и использовать для самоохраны и формирования народного ополчения.

На всей территории страны объявляю призыв всенародного ополчения... Призываю все население государства к широкой самодеятельности» ...

Понять, где здесь заканчивалось добровольчество, и начинался призыв, никто не мог. Это так и осталось загадкой.

К числу актов этого нервного творчества относится и учреждение Верховного Совещания указом 21 ноября.

«Считаясь с необходимостью моего пребывания при армии, доколе обстоятельства того требуют, я, на основании 2 части ст. 3 Положения об устройстве государственной власти в России, повелеваю:

1 ) Совет Верховного Правителя упразднить.

2) Образовать при мне и под моим председательством Верховное Совещание в составе главнокомандующего фронтом, его помощников, начальника его штаба, генерал-квартирмейстера при Верховном Главнокомандующем, председателя Совета министров и министров военного, внутренних дел, иностранных дел, путей сообщения, финансов, снабжения и продовольствия или их заместителей.

3) На Верховное Совещание возложить разработку общих указаний по управлению страной для объединения деятельности отдельных ведомств и согласования ее с работой армии и поручить преподание указаний по вопросам удовлетворения многообразных потребностей армии, которые должны ввести строгую согласованность действий представителей правительственной власти на местах и сосредоточить всю работу прежде всего на служении фронту.

Полная закономерность в деятельности всех органов как военной, так и гражданской власти, нелицемерные и действенные заботы о благе народа, об ограждении общественной безопасности и защите личной собственности, наконец, ясное сознание своего долга служить верой и правдой в деле восстановления единой, великой и мощной России — да будут путеводной звездой всех представителей Правительства, осуществляющих мои повеления по верховному управлению государством.

Указ сей ввести в действие по телеграфу до опубликования его Правительствующим Сенатом.

Верховный Правитель адмирал Колчак».

Указ упразднял, в сущности, не только Совет Верховного Правителя, но и Совет министров, заменяя их наполовину военным, наполовину гражданским учреждением.

Идея приказа была подсказана намерением адмирала остаться при армии и невозможностью согласовать управление страной, так как правительство, состоявшее из Верховного Правителя и Совета министров, оказалось в это время разорванным на части. Ни первый, ни второй не могли ничего решить окончательно. Предвидя это, я в свое время настаивал в Омске, что адмирал должен переехать в Иркутск вслед за Советом министров, но он категорически отказался: «Я буду разделять судьбу армии». Но вышло так, что он оторвался затем и от армии.

Обновление кабинета

Верховное Совещание на практике ограничилось составлением плана необходимых мер, из которых главными были повышение содержания военнослужащим и расширение прав военных начальников по расходованию средств. Все намеченные меры были целесообразны. Окончательная обработка их поручалась Совету министров.

Пепеляев был назначен председателем Совета министров. Вологодский временно принял назначение в председатели комиссии по выборам в Учредительное Собрание. Временность его назначения объяснялась тем, что на эту должность был намечен Н. В. Чайковский, который уже изъявил согласие, приняв предложение быть одновременно и членом Совета министров. Вызов его из Парижа мы, однако, намеренно задержали ввиду переживавшихся тяжелых обстоятельств.

Когда я приехал из Читы, Пепеляев уже объявил свою программу и наметил состав кабинета.

Еще в мое отсутствие состоялось заседание Совета министров, на котором В. Н. Пепеляев изложил Совету министров свою программу, в основных чертах сводящуюся к следующим пунктам: 1 ) управление страной только через министров, приглашаемых по выбору председателя Совета министров и утверждаемых Верховным Правителем; 2) отказ от системы военного управления страной; 3) борьба с произволом и беззаконием, кем бы они ни чинились; 4) расширение прав Государственного Земского Совещания; 5) приближение власти к народу, сближение с оппозицией, объединение всех здоровых сил страны; 6) сближение с чехословаками; 7) всемерная поддержка добровольческого движения; 8) радикальные мероприятия в борьбе с кризисом продовольствия и снабжения армии и населения; 9) дальнейшее сокращение ведомств. Вся программа построена на лозунге борьбы с большевизмом до возрождения государственно-народных сил. В заключение своего доклада Пепеляев подчеркнул, что главное значение он придает не переменам в личном составе Совета министров, а скорейшему планомерному проведению программы в жизнь.

Огласив программу, Пепеляев обратился к Вологодскому с заверением, что его кристально чистая душа всегда будет примером в предстоящей тяжелой работе на посту председателя Совета министров.

Вологодский в ответ выразил благодарность всем членам Совета министров за их честное сотрудничество. Указал, что разделяет программу, выдвинутую Пепеляевым, и выразил надежду, что она будет успешно проведена таким сильным волей человеком, как Пепеляев.

Попытки Пепеляева ввести в состав Совета министров представителей левых партий окончились неудачей. Колосов дипломатично отказался, указав, что его вхождение будет лишним, если Пепеляев и без того уверен, что он осуществит свою программу. Кооператоры тоже отказались выставить кандидатов.

Пепеляев решил обратиться с предложением к членам Государственного Экономического Совещания: Червен-Водали и Бурышкину. Они согласились войти в кабинет, но лишь при условии, что Третьяков будет заместителем председателя Совета и управляющим Министерством иностранных дел.

Я застал переговоры в критический момент, когда все зависело от того, согласится или нет Третьяков.

Ему трудно было дать согласие. Он пережил тяжелую ночь в Зимнем дворце, и теперь, когда положение правительства было не лучше, он должен был выразить согласие вновь рисковать своей жизнью.

Я поздравил Третьякова, когда он сказал, наконец: «Хорошо».

Но Пепеляева я поздравить не мог.

Все три новичка в правительстве страдали тем большим недостатком, что они были в Сибири еще более «навозными», чем многие другие члены правительства, которые уже успели за два года ассимилироваться и знали прошлое власти, ее врагов и друзей. Между тем все они считали себя авторитетными общественными деятелями и явно противопоставляли себя остальным членам правительства, за ошибки которых им якобы придется разделываться. Совет министров благодаря такому искусственному наслоению не мог укрепиться даже внутри. Внешний же его авторитет от вхождения Третьякова, Бурышкина и Червен-Водали, не пользовавшихся никакою популярностью в Сибири и одинаково неприемлемых для социалистических кругов, выиграть нисколько не мог.

Быть может, В. Н. Пепеляев сумел бы вдохнуть в Совет единую волю, но он после первого же заседания Совета министров отбыл на запад к Верховному Правителю, чтобы решить с ним вопрос о возвращении к должности главнокомандующего генерала Дитерихса, о военном и морском министрах, которых Пепеляев хотел сменить, и о Государственном Земском Совещании, которому предполагалось предоставить законодательные права.

Однородное социалистическое

Напрасно, однако, правительство трудилось над своим детищем, Государственным Совещанием.

Иркутское земство устами председателя управы Ходукина заявило, что оно «не намерено принимать участие в Государственном Земском Совещании». Почему? «Мы чувствуем, — сказал он, — что сейчас, в эти тяжелые для Сибири дни, нужен не совещательный орган, а законодательный земский собор. Кроме того, земство считает, что Омское Правительство теперь не имеет ни морального, ни юридического права собирать даже земский собор. До сих пор оно не сдержало ни одного своего обещания, ни одного декларативного намерения».

Отрицательная часть программы заговорщиков так ярко выявлена в этой речи Ходукина, произнесенной им на совещании у управляющего губернией Яковлева, что большего уже ничего нельзя было ожидать. «Долой правительство!» — говорило каждое его слово.

На что же претендовали заговорщики? 26 ноября состоялось в Иркутске заседание его социалистической городской думы. Оно было, по существу, шумным митингом с цветистыми политическими выступлениями.

Резолюция думы требовала образования однородной социалистической власти, опирающейся на «земские и городские самоуправления и классовые организации рабочих и крестьян». Это было уже откровенное выявление «соглашательских» стремлений к примирению с большевиками и мирному сожительству земств с советами крестьянских и рабочих депутатов.

Интервью Третьякова

В ответ на эти соглашательские тенденции С. Н. Третьяков с твердой решительностью заявил, что правительство в отношении большевиков знает только один лозунг: борьба во что бы то ни стало.

«К сожалению, — сказал он, — в вопросе борьбы с большевизмом сейчас не только в левых социалистических, но и в так называемых буржуазных кругах общества возникло некоторое сомнение.

Большевики за два года пребывания у власти научились быть дипломатами. Недаром до нас доходят сейчас известия, что большевики готовы разделить власть с другими социалистическими кругами. Это, несомненно, делается для того, чтобы привлечь к себе общественное мнение не только внутри советской России, но и вне ее, за границей.

Несмотря на все победы, о которых так много говорят в настоящее время большевики, внутри страны положение советской власти чрезвычайно тяжело, и, вне сомнения, они готовы пойти на весьма большие уступки, чтобы только снять с советской России блокаду, сковавшую все стороны хозяйственной жизни страны.

К их заверениям о готовности идти на уступки следует относиться с исключительной осторожностью. Они заявляют это только для того, чтобы привлечь на свою сторону иностранцев.

Я знаю цену этим заявлениям и непоколебимо уверен, что кровавая диктатура Ленина и Троцкого ни на шаг не может приблизиться к тому, что мы понимаем под истинно демократическими методами управления страной.

В тех элементах, которые находятся сейчас в оппозиции к вновь образовавшемуся правительству, безусловно бродят мысли об известном соглашательстве с большевиками. И это является главной основной причиной, почему совместная работа с этими элементами не представляется для правительства возможной.

Я хорошо знаком с верхами русских социалистических партий, я знаю взгляды Керенского, Авксентьева, Зензинова, Чхеидзе, Церетели и других. Я помню их поведение в те времена, когда даже в коалиционном составе правительства Керенского остро ставился вопрос об отношении к большевизму. Я помню, как горячо выступал в защиту большевиков Церетели, говоривший, что большевики — это наши товарищи; помню, как министр юстиции Мапянтович выпустил из тюрьмы Троцкого; помню резолюцию, вынесенную временным Советом Российской республики.

Для меня ясно и неопровержимо, что дух соглашательства всегда был силен среди наших социалистических партий, и так осталось доныне. Если бы это было не так и я ошибался бы, то сейчас, полагаю, не могло бы быть никакой партийности, и лозунг борьбы с большевизмом прочно объединил бы всех».

Чешская оценка иркутских тенденций

Несерьезность идеи единого социалистического правительства высмеивал даже «Чехо-словацкий Дневник».

«Мы сомневаемся, — говорил он, — в том, что Сибирь в данный момент является зрелой для чисто социалистического правительства. Полная разруха экономической жизни, фронт гражданской войны и невозможность обойтись без сносных, по крайней мере, сношений с Забайкальем и союзниками поставит новое правительство перед невозможностью действовать в рамках чисто социалистической программы, и социалистические партии были бы вскоре логикой событий принуждены идти на компромиссы, которые понятны у более широкой демократической коалиции».

Далее, касаясь большевизма, «Дневник» указывает, что о борьбе с большевизмом декларация думы прямо не говорит. «Считаем нелишним в подобных проявлениях высказываться конкретно, тем более что большевистская опасность является для средней Сибири фактом слишком реальным, чтобы его можно было стилистически обойти».

Чехам была, таким образом, ясна и утопичность проекта социалистической власти, и опасность соглашательства.

Искусственная трибуна

Нужно было где-нибудь выступить и правительству. Совет министров решил возобновить заседания Государственного Экономического Совещания.

Мне было дано указание ограничиться самыми общими заявлениями, для того чтобы оставить свободу для программного и декларативного выступления Третьякова.

Открытие Совещания состоялось 8 декабря. Зал был полон публики, но депутатские места пустовали. Кворум еле набрался.

Среди публики сидели все лидеры иркутской оппозиции, и речи представителей правительства обращались больше к ним, чем к членам Совещания.

Не имея другой трибуны, правительство решило воспользоваться Экономическим Совещанием для политического выступления. Но цель достигнута не была.

Следуя данным мне указаниям, я ограничился лишь исторической справкой, почему правительство не могло создать себе опору в виде народного представительства.

«Его не было. Почему? Вспомните, что Сибирское Правительство могло по историческим причинам опереться на Сибирскую Областную Думу. Но это правительственное учреждение, выработанное по самой несовершенной системе, состоявшее из представителей одной партии, не могло оказать поддержку власти и быть регулятором борющихся течений. А Директория? Она хотела опереться на остатки Учредительного Собрания. Получилось то же, ибо и там был однородный партийный состав. В эпоху гражданской войны такие представительные органы опорой власти служить не могут.

Неудачи партийной политики помогли нарождению новой власти. Омск стал всероссийским центром. Всероссийская власть не могла опереться на представительный орган одной Сибири: такой орган был бы неавторитетен в вопросах всероссийских. Но мысль о представительном органе не оставляла правительство. Результатом исканий правительственной и общественной мысли явилось учреждение Государственного Экономического Совещания. Это был не представительный орган, но это был мост к нему.

Тяжелое положение страны отвлекло внимание правительства. Ответственная задача создания представительного органа отодвигалась положением на фронте. Только 16 сентября правительственные предположения получили выражение в форме постановления о созыве Государственного Земского Совещания».

Я призывал к поддержке правительства и Государственного Земского Совещания, указывая на роковой характер момента, когда на карту поставлено все.

«Наша культура — утлый корабль среди бушующего океана, а мы, представители интеллигенции, не замечая надвигающейся на нас стихии, ссоримся на корабле. Океан поглотит корабль и нас вместе с ним».

Все ожидали, что Третьяков подробно разовьет положительную программу власти, но речь его вышла неудачной. Он ограничился критикой прошлого и притом настолько резкой и, несправедливой в отношении отдельных ведомств, что эта речь напоминала безответственное митинговое выступление.

Чем же окончилось заседание?

Представители земства, казачества, торгово-промышленного класса высказались за поддержку правительства для завершения борьбы с большевизмом, и только представитель кооперации Емелин заявил, что гражданский мир нужен в более широком масштабе.

— С кем? — раздались голоса с мест.

— С кем? — вскрикнул товарищ председателя Н. К. Волков. — С большевиками?

— Да, с большевиками, — ответил Емелин.

— Правительство борьбы с большевиками мира с большевиками заключить не может, — ответил я.

В этом был центр тяжести. К миру с большевиками стремились и Владивосток, и Иркутск. Из этих центров шли соблазнительные лозунги, разлагавшие тыл. Потому-то и не оказывалось никакой поддержки Государственному Экономическому Совещанию. Оттого-то и была так непримирима оппозиция в отношении к правительству, исходившему из лозунга: война до конца.

Глубокое заблуждение оппозиции, считавшей, что она опирается на народ, забывшей о том, что она — тоже русская интеллигенция, с тем же великим грехом отчужденности От жизни и миропонимания народных масс, мешало ей понять, что судьба наша будет одинакова. Мы с ними были на одном тонущем корабле, но в ослеплении своем они думали, что потонем только мы.

События на западе

В. Н. Пепеляев застрял на западе. Бьггь может, он скрыл даже от самых близких к нему людей, что он был в заговоре со своим братом, генералом, и решил тогда же добиться отъезда адмирала Колчака из Сибири и созыва Земского Собора, но вернее, что он уже на месте, ознакомившись с положением, которое оказалось гораздо хуже, чем мы ожидали, и увидев непримиримое отношение к Верховному Правителю со стороны оппозиции, нашел новые решения, которых у него не было при отъезде. Но только он забыл обо всех текущих делах, не доложил адмиралу ни одного из присланных нами законопроектов и вместо расширенных прав и демократизации состава Государственного Земского Совещания потребовал созыва Земского Собора.

Адмирал протестовал. Пепеляевы почти вымогали решение.

Адмирал отказал. Он прислал телеграмму Совету министров, просил совета и поддержки. Читая его телеграмму, мы чувствовали, какую драму переживал этот несчастный человек. «Я готов отречься, — говорил он, — но Пепеляев этого не хочет».

В то же время Пепеляев телеграфировал: «Я сделал все, что мог, я настаивал до конца, пусть теперь нас рассудят Бог и народ».

Мы не были уверены, что Пепеляевы не совершат какого-нибудь насилия над Верховным Правителем. Поступки и телеграммы премьера казались дикими. Мы отправили ему в ответ резкую отповедь.

Это оказалось, однако, уже ненужным. Пепеляев обладал психикой, напоминавшей взрывчатое вещество. Взорвется — и кончено. Прошлого не вернешь. Долго гореть ровным пламенем он не мог. Его телеграмма была взрывом. Он сделал только одно: добился назначения главнокомандующим вместо Сахарова генерала Каппеля, Сахарова братья Пепеляевы арестовали, и Совет министров по предложению адмирала назначил расследование его действий.

Как ни относиться к Сахарову, но арест его был лишь демонстрацией общего развала. Он дал сигнал к повсеместному проявлению произвола и распущенности.

Адмирал отправился в Иркутск. Пепеляев последовал за ним через сутки. Он отстал, по-видимому, только для того, чтобы арестовать Сахарова.

Все законы, которые с такою поспешностью и тщательностью вырабатывали мы в Иркутске, остались неутвержденными.

Мы превратились в Иркутске в собрание людей, которых ошеломляли известиями, не давая времени ни действовать, ни даже опомниться.

Через наши головы адмирал переговаривался с Дитерихсом. Последний дал согласие вернуться к главнокомандованию только при том условии, что адмирал покинет Сибирь. Пепеляев уже остыл, догнал поезд адмирала и, следуя за ним по пятам, не только не проявлял никакого расхождения с Верховным Правителем, но скорее поддерживал его. Получавшиеся с запада телеграммы создавали впечатление, что Пепеляев не спешил в Иркутск, академически спокойно обсуждая с адмиралом положение, и как будто предоставил все воле судьбы.

Осведомление адмирала

Я терял терпение и спокойствие. Мне казалось, что мы медленно умираем от неизлечимой болезни. Как будто заражение крови постепенно распространялось по всему организму власти, заставляя неметь один его орган за другим.

Верховный Правитель, казалось, не замечал и не понимал, что смерть приближается к нему, как к главе.

Мною была послана телеграмма с указанием всех вопросов, которые выдвинула жизнь, для разрешения которых необходимо было спешить в Иркутск, не задерживаясь нигде, не теряя часа. Самый важный из этих вопросов был мною формулирован так: «Единая большевистская Россия, или большевистская Россия и небольшевистские окраины, но с риском, что они станут колонией иностранных государств». Другой вопрос относился к Дальнему Востоку: «Как предохранить его от распада, перспектива которого ясно намечается в непримиримости генерала Розанова и атамана Семенова, в их отношении к полосе отчуждения и фактической независимости каждого из дальневосточных атаманов». Третий вопрос: «Российское или Сибирское правительство».

Адмирал понял первый вопрос как проявление соглашательского настроения и в Совете министров. Он требовал объяснений. Я ответил, что дам их в Иркутске, а сейчас прошу его спешить к нам. Я телеграфировал ему также, что его непонимание наших вопросов я объясняю только тем, что он оценивает положение на фронте менее пессимистично, чем мы.

Но по одному вопросу адмирал дал точный и пророчески верный ответ. «Если Российское Правительство перестанет существовать, Дальний Восток немедленно распадется — таково было всегда мое убеждение».

Солидарный кабинет

Создалось положение, при котором правительство перестало быть властью. Оно стало безвольно и беспомощно и болталось, как рука и нога паралитика.

Нашей последней ставкою было Земское Совещание. Первым актом обновленного кабинета было исключение из состава Совещания назначенных членов, расширение представительства.

Когда же, наконец, это будет утверждено? Уже «Правительственный Вестник» по непростительной небрежности редактора напечатал проект закона, еще не утвержденного адмиралом, все знали, что постановило правительство, а закона все еще не было.

Наконец, мы потеряли терпение и, не ожидая представления Пепеляева, сами обратились к Верховному Правителю с просьбой утвердить закон. Он отказал.

Разногласие произошло из-за трех евреев. Совет министров не хотел отказать еврейству в особом представительстве, хотя, по существу, такое представительство и признавалось искусственным. Адмирал не хотел, несмотря на все наши настояния, согласиться, что отказ в утверждении бестактен после того, как решение уже состоялось.

Так, все наше законодательство осталось пустым звуком. Другие труды разделили судьбу первого.

Еще хлопотал о чем-то А. А. Червен-Водали. Ездил, говорил. Всегда бодрый, оживленный, уверенный в себе, уверенный, что он настоящий земец, пользуется полной поддержкой общества, он ни на минуту не терял надежд.

Всегда оптимистически настроенный Волков поддерживал его в этом.

Но у прочих членов Совета министров не было такого победного настроения. Группы старых и новых министров после резкой речи Третьякова в Совещании встали во враждебные позиции. Я ждал не дождался приезда Пепеляева, чтобы уйти из состава правительства, и когда адмирал запросил, почему я прекратил информацию, я откровенно описал настроения в Совете и сказал, что не могу быть обвиняющим в составе правительства, потому что считаю, что ответственность за ошибки прошлого лежит и на мне, но не хочу оставаться и обвиняемым.

Не победное настроение было и у «премьера поневоле» С. Н. Третьякова. Он рвался на восток. Он хотел привести из Забайкалья семеновцев и японцев. Но чувствовалось, что он смотрит на положение безнадежно.

Вокруг Иркутска стягивалось кольцо восстаний. Ангара не замерзала. Теперь не армия, а правительство могло оказаться перед непреодолимой преградой. Стоило сорвать мост, увести пароходы — и власть оказалась бы в ловушке.

Третьяков уехал. В «Модерне» шли в пари: вернется или нет? Ставить на возвращение решались немногие. Вместо Третьякова остался председателем Червен-Водали. Он принял на себя тяжелое бремя.